— Как страшно у вас все… — пробормотал Веснян.
— Так и у вас непросто, — отозвался Бурый.
— У нас как раз просто, — возразил Веснян. — Вот други мои, там — враги. Щит, меч…
— И Перун, — напомнил Бурый.
— И он, — согласился Веснян. — Бог наш молниерукий, — добавил дружинник, погладив рисунок на руке.
— Вот и у нас так же, — сказал Бурый. — Есть враг, есть ты и есть Госпожа наша.
Тут он слукавил немного. Все же не Морена была его главной в его ведовстве. Но не было в этом мире никого, кто не трепетал бы пред Госпожой.
Глава 26
К нужному сельцу подошли засветло. Выглядело обычно. Частокол сажени полторы, набитый в один ствол, ворота. Внутри дома с малыми дворами, хлевами и амбарами. Всего числом семь. Тесновато. Зато лугов-полей вдосталь и огороды. На берегу лодок с десяток. Сетей много. Бурый потрогал: сухие.
Как лодья подошла, к ней сразу народ сбежался. Зашумел. Полусотник рявкнул — притихли.
Велел одному говорить. Взялся старший в роду. Сам седой, скрюченный, но глаза ясные. А вот речь шепелявая. Зубов у деда — без двух один. Жаловаться начал. Мол, великие беды они претерпевают уже какую седмицу. Вылезает из реки змей громадный. Сам — с амбар, головы три, у каждой пасть с во-от такими зубищами. Лап — как у паука. Когти — с локоть. Враз по три овцы хватает: каждой пастью по одной. Считай совсем без скотины скоро род будет.
— Людей с той поры, как мы были, сколько сгубила? — спросил полусотник.
— Людей, не! — замотал головой старший родович. — Мы с той поры в реку не ходим. Люди ратные, спасайте! Убейте змея лютого!
И снова все заголосили, завопили. И снова полусотник рявкнул строго. Велел расходится и своими делами заняться. Но сначала овцу доставить и репы пару мешков — на ужин дружинникам. А своим велел прямо на берегу располагаться. Если сунется чудище, тут его и встретят. Хотя осторожность тоже проявил. Приказал лодью на берег вытащить. Если не врут смерды о зубищах-когтищах, то как бы не попортили корабль.
— Что про чудище сие скажешь? — спросил полусотник Дедку.
— Скажу, что небыль это, — фыркнул тот.
— Врут что ли? — враз посуровел полусотник. — От дани уклониться хотят?
— Не врут, — сказал Дедко. — Привирают. Три головы! Еще бы три уда к нему приделали! Нет, бывают и такие. И с тремя головами, и с девятью. И с лицами многими бывают. Но то сильные боги. Или нежить сильная. Те Госпоже моей служат или иным богам, что в Нави обитают. Там всякое водится. Только сюда, к нам, им хода нет, так что не бойся. Не порвет вас чудище.
— Было б кого бояться, — проворчал полусотник. — Доброе железо над любым гадом властвует.
Дедко спорить не стал. Только усмехнулся и пошел вдоль реки, поманив за собой Бурого.
Окрестности сельца они обошли кругом. Хорошее место. С одной стороны лес, с другой болото, из которого в реку приток. Болото чистое, без нежити. Так-то тоже богатство. Грибы, ягоды, и враг с этой стороны точно не подберется.
Дедко искал следы чудища. Когда у тебя когти пусть не с локоть, а хотя бы с полпяди, следок точно будет.
Не нашлось.
Зато обнаружилась распанаханная тушка ягненка. Старая, зачервившая, но зверьем не тронутая.
— Отрава в ней, — сразу опередил Дедко. Покачал головой. — Вот хитрые людишки. Отравить нашу змеюку возмечтали.
— Не вышло? — спросил Бурый.
— А сам не видишь?
Вернувшись, Дедко с Бурым поели ухи из общего котла. Потом Дедко сказал полусотнику:
— Сию ночь спите спокойно, а завтра за излучину отойдете.
— Не придет чудище?
— Не придет, — покачал головой Дедко. — Не зверь это дикий. Тут другое. Я с двумя охотниками тутошними говорил, что в ночи его видали. Не с амбар оно, а так, с коняшку мелкую в холке, только ширше раза в три. Следы показали. Дерн там вывернут, да. И когти имеются. Однако покороче мечей. С палец, может.
— Тоже немаленькие, — заметил кто-то из дружинных. — Поболе, чем у зверя лютого.
— Не боишься, что задерет? — спросил полусотник, прищурясь.
Дедко прихлопнул пару комаров, разом севших на лоб, смахнул с ладони:
— Хочешь, с нами останься, — предложил он. — Поглядишь, каково это: нечисть за Кромку изводить.
— Ну уж нет! — мотнул головой полусотник. — Не хочу.
— На том и договорились, — кивнул Дедко. — Пошли, Младший, на палубу. Там ветерок, спать легше.
Спалось на лодье, хоть и на сушу выволоченной и впрямь приятней, чем на земле. Так что не одни они на ней расположились.
— Значит, думаешь, нечисть это? — негромко спросил Бурый. — Может тоже бог из прежних? Иль болотник в тварюку такую разожрался?
— То вряд ли, — отринул предположение Дедко. — Тут болото мирное. Хотя… Может ты и прав, молодой. Это оно сейчас мирное, а сколь в него крови допрежь пролилось, то нам не ведомо. Ну да гадай, не гадай, скоро узнаем. Само нам и расскажет, да, моя сладость? — Дедко подтянул посох и поцеловал полыхнувшую зеленью морду.
— Так оно, думаешь, в разуме? — Младший даже голос повысил.
— Даже и не сомневаюсь.
— Но как?
— А так, что за отравленного ягненка здешних рыбаков наказало, хоть прежде людей не трогало.
— Вот тоже мне не понятно, — пробормотал Бурый, уже борясь со сном. — Не трогало… Почему?
— Да потому, дурень, что за овцу мстить князь с дружиной мстить точно не придет, а за людишек — сам видишь. Спи давай. Завтра ночь бессонная будет…
Последних слов Бурый не услышал. Уснул. Не ощутил и то, как твердая ладонь Дедки ласково прошлась по его волосам.
А потом и сам Дедко уснул.
Хорошо человеку летом. Уютно. И человеку. И ведуну, пусть даже и не его это время.
Полночь. Теплынь. Лягушки квакают. Бывает, рыба всплеснет или ночная птица ухнет. А потом опять один лишь насекомий скрип. Такая ночь, что, кажется, слышишь, как трется о берега текучая вода реки.
А на самом берегу, сочном, пойменном, невеликий лужок. На лужке, посередке, столб деревянный вбит. При нем, козленок. Веревкой обвязан крепко. Особой веревкой, в молоке вываренной, кровью сдобренной. Тихонько лежит, мамку больше не зовет. Но страх источает на полста шагов вокруг. Страх да смешанный запах молока и крови, которой побрызгали травку у берега. И сам берег тоже. Кровь на воде — как звук. Далеко идет. Манит.
Бурый с Дедкой затихарились. Нет их здесь. Никого нет. Ни людей, ни нежити. Даже Морда у Дедки в посохе тени наружу не кажет. Не балует. Ей с нынешней охоты тоже кой чо обещано. Если выгадается.
Луна уходит. Почти спряталась в камышах. Дорожка светлая гаснет.
О! Плеснуло сильнее. И еще раз. Ужель идет?
Бурый даже дышать перестал. Представил сам себя камнем невеликим, круглым, прохладным, с меховой опушкой…
Козленок тихо лежит. Задремал что ли?
Хлюпнуло, всхлипнуло. На берегу — песок, а вот дальше — ил. Черный, мягкий, нежный…
Бурый думает об иле, потому что о главном нельзя. Мыслей кромешные не угадывают, зато все чувства для них — как запах пота для волка. В нем все. Голод, страх, азарт, похоть. Нюхнет и понимает, кто рядом. И кто кому еда, ты ему или он тебе.
Темно в ночи. Непроглядно. Не ведуну. Еще мальцом выжег Дедко Бурому светлое небо из глаз. Зато теперь видят они ночью если не как рысь, то как тот же волчок. Разве что глаза красным не горят.
Еще плеск. Дедко рядом вовсе пропал. Похоже, отошел частью за Кромку. Бурому даже захотелось оглянуться: здесь он, нет? Ну да он и так знал: живым телом за Кромку не ходят.
Идет. Вернее, ползет. Не соврали сельчане: широченная тварюка. Плоская, как лесной клоп. Только с корову весом, поди.
Не понять, кто. Дед сказал: нечисть. Похоже на то. И Кромкой от твари тянет и жизнью тоже. На проклятье похоже, да только не оно.
Козленок тоже учуял. Подскочил, замемекал жалко, заметался.
Не змей. Жаба. Как есть жаба. Огроменная. Лапы растопырены, пасть щучья — как лопатой прорубили. В пасти язык прыгает. Длинный, черный, шарит по траве, лижет кровь, с молоком смешанную.