— Может и мечено было, — сказал старший.
— А может мы не стрежню шли, к берегу поближе. Сейчас разве упомнишь?
— Ну да, ну да, — не стал спорить Дедко. — Значит прямо в сердце, насмерть?
— Насмерть. Должно, судьба у Твердолика такая, — сказал старший.
— Или богов прогневал. — добавил младший. — Он нравный был, Твердолик. Чуть не по нему что, сразу серчал.
— Может и так, — кивнул Дедко. — А окромя вас кто на лодье был, когда та стрела прилетела?
Переглянулись.
— Так только мы, — сказал старший. — Под парусом же шли. Вниз по реке. Тут и двоих довольно.
— Но вы же не втроем отправились? — уточнил Дедко.
— Ясно, не втроем. Осьмнадцать нас было. Два насада и наша лодья.
— Не ваша, — подал голос Борич. — Твердолика.
— Ну да, его. Так мы ж ее и не прибрали. Как вернулись, родне отдали без спору.
— Еще б вы не отдали, — проворчал Борич.
— Значит, как убили жениха Прелесы, никто, кроме вас не видел? — уточнил Дедко.
— Никто, — подвердили оба.
— И зачем тут видоки, — сказал старший. — Мы видели, рассказали. Что еще?
— А то, — сказал Дедко, — что я вам не верю.
— Да кто ты такой, дед! — закричал старший. — Верит он, не верит! Колдун грязный! Ой!
Это меч Роды уперся ему в бороду.
«А она и впрямь хороша с оружием», — подумал Бурый.
Младший братец попятился, кося глазом в угол, где за мелким и лишенным силы домашним идолом прислонены к стене две рогатины.
— Вот значит как… — пробормотал Борич.
Растерялся соцкий. Не ждал от родни худого.
— Убери меч, воительница, — попросил Дедко. — Он больше шалить не станет.
Так и было. Бурый видел, как из Дедки потекла сила и соединясь с испугом старшего братца, растеклась у того внутри.
Рода спрятала меч. Младший замер, так и не дотянувшись до рогатины. Потому что старший осел на пол и заплакал.
— Мы не хотели… — скулил он. — Мы… Он нас ни во что не ставил… Обзывал… Помыкал… Брата щемил, по лицу ударил…
— За что? — спросил Дедко.
— У брата в Смоленске кошель украли. Серебром две гривны… Сказал: из нашей доли десять заберет! Сказал: товар в Киеве две стоит, в Новгороде поболе десяти выйдет.
И зарыдал.
Соцкий начал вставать, но Бурый положил ему руку на плечо, показал знаком: не мешай.
— Зачем? — воскликнул младший. — Что ты… — Показал пальцем на Дедку: — Ты его околдовал! Не было ничего! Стрелой убили! Степняк убил!
— Не кричи, — Меч Роды вновь длинной серебристой рыбкой выпрыгнул из ножен. — Не надо. Язык отрежу.
Спокойно сказала. Негромко. Сквозь завывания старшего, кажется, не вдруг услышишь. Однако услышали все. Отчетливо.
Дедко подошел к старшему, погладил по голове, спросил его ласково:
— Ты Твердолика убил? Как?
Новгородец замотал головой. Слюни размазались по бороде.
— Братик это. Ножом. Не обижай братика! Не трогай!
— Не трону, — пообещал Дедко. — Ножом?
— Ножом, — подтвердил старший. — Нам серебро надобно, а он… десять гривен! Разве ж это честно?
— Что? Вот так подошел и ударил? И точно в сердце? — тем же ласковым голосом проговорил Дедко. — Такой ловкий молодец?
— Да не, — старший вытер рукавом слезы. — Твердолик отдохнуть прилег. Задремал. А братик его и ткнул. А со стрелой я придумал! — заявил он гордо. — Ловко, правда?
— Ловко, — согласился Дедко.
— Ага. А ты говорил: в реку выбросим, скажем, что утонул! — Старший повернулся к брату.
Тот прикрыл рот ладонью. Бурый видел: он в панике. Но не такой, от которой бегут, а такой, когда замираешь, аки пень.
Хотя сбежать… Кто б ему дал.
— Надо б тысяцкого позвать, — заметила Рода.
— Зачем? — Борич посмотрел на нее.
— Судить, — спокойно ответила Рода. — Убийство же.
— Не надо тысяцкого, — хмуро проговорил Борич. — Мой род, мой суд. Пусть они умрут, оба.
— Как скажешь, — кивнула Рода.
Меч ее прыгнул вперед и сразу отдернулся. Глаза младшего выпучились. Он прижал ладонь к груди. Из-под пальцев тут же заструилась кровь, густо пропитывая рубаху.
— Этого не надо, — Дедко поднял руку, останавливая воительницу. — Он не в себе ныне. — Повернулся в соцкому: — Хочешь, таким останется?
— Хочу, — согласился соцкий. — Родня все же. Скажу: он умом тронулся и брата убил. Как теперь дочка моя, Пастырь? Поправится?
— Месть свершилась, — сказал Дедко. — Заложный ее отпустит. А нет, я ее сам отпущу. Теперь можно.
— Он такой, твой пестун, такой… мудрый. Я б за такого замуж пошла, не раздумывая.
Бурый улыбнулся. Такие слова услышать от женщины, которая только что билась под тобой, как вынутая из сети белуга.
— А за меня? — Бурый легонько сжал ее грудь, по-бабьи крупную, но по-девичьи упругую. — За меня пошла бы?
— За тебя нет, — Рода провела шероховатой ладонью по щеке Бурого. — Какой из тебя муж, Молодший? Зато дружок отменный. Лучше тебя никого не знаю.
«И не узнаешь», — самодовольно подумал Бурый. А вслух спросил:
— И многих знала?
— Дружину малую собрать хватит, — Рода засмеялась. Зазывный у нее смех. Глубокий, хрипловатый.
— Пестун твой мудрый, а я разиня. Могла б и сама про стрелу догадаться.
— На то он и ведун, — сказал Бурый.
Мог бы добавить: я тоже. Но не стал.
— Хочу ему подарок сделать. — сказала Рода. — За хозяйку мою. Отогрели ее племяшки. И тут он прав оказался. Кто еще сердце женское затеплит, если не детки.
— Подари, — сказал Бурый.
— Подскажешь, что?
— Дружбу, — Бурый убрал руку с груди, передвинув на живот, твердый не по-женски, но теплый, гладкий и все еще влажный.
— Соцкий твой с нами расплатился щедро, но дружбы не предложил.
— Страшится. — сказала Рода. — Пестун твой его привычное порушил, родовича убить пришлось. Не захочет он его больше видеть. И каждый раз, как на братучада глянет, что теперь аки дитя малое, так вспомнит о том, кто с человеком такое сотворил… ну и понятно.
— А ты не страшишься? — спросил Бурый, заранее зная ответ.
— Я — нет. Говорила же: нет во мне страха. Не осталось.
Но то была неправда. Бурый знал, чего она боится. И почему у нее, старой двадцатипятилетней женки нет ни мужа, ни детишек.
«Пока нет, — мелькнула мысль. — Будут».
Бурый ухмыльнулся.
«Хорошо быть ведуном», — подумал он в который раз.
Жаль только, что через три дня они уедут.
В Полоцк.
Дедко сказал: ждут их там. Так что, может, и не совсем прав Бурый. Не так уж хорошо быть ведуном. Он бы тут, в Новом городе и зимовать остался, кабы его воля.
Но воля была не его. И даже не Дедкина. Ты ведаешь судьбу, а судьба ведает тобой. По другому никак.
Глава 32
Полоцкий князь подарил Дедке двор. Невеликий, зато в самом граде. Почему, понятно. Желал ведуна под рукой иметь. Для пущей пользы.
Дедко отнекивался. Говорил: ведуну среди людей жить невместно. Тяжко от этого всем. И не так уж далеко его обитель от Полоцка. Верховой за три дни доскачет.
На сторону Дедки встали (кто бы ожидал?) волохи. Бурый сообразил, почему. Пусть Волох-бог с Госпожой в ладу, зато слуги его приношениями делиться не намерены. А останься Дедко в Полоцке, пришлось бы. Слава у Волчьего Пастыря изрядная. Пусть и нравен, зато могуч. Кто к волохам иль иным жрецам за подмогой шел, к ведуну пойдут.
Уговорили князя. Двор, однако, за ведуном оставили. Под приглядом княжьих людей. Приедет Волчий Пастырь в Полоцк и будет там жить на всем готовом.
— Опасается он, — сказал Дедко Бурому. — Думает: вдруг я к плесковскому князю отойду.
— А можно так? — спросил Бурый.
— Можно, — ответил Дедко. — Но нельзя. Это князья думают, что я на их земле живу, а так-то они на моей. Своя земля — своя сила. Мне она от пестуна отошла, а тому — от его наставника. Как ушел я, на нее чужой залез. Знахарь пришлый. Потом его колдун из земель сиверских сковырнул. Но этот сам ушел. Неуютно, когда вся нежить да нелюдь тебя ниже медной монетки держит. Не слабый колдун был, а примучить даже навий речных не сумел. Ушел обратно на полдень, а на земле моей жрецы Госпожи капище поставили.