— Не раздавишь, — тихо сказала Ула, переводя взгляд с туманного контура беседки на чёрные стволы яблонь за окном. — Я выстою, Скоггард. И докажу, что со мной нельзя так, как с другими. А если посмеешь, то убью. — Пальцы Улы всё ещё сжимали рукоять кинжала, будто питая его ненавистью.
Шею обожгло холодом. Маленькие иголочки впились в кожу, и Урсула выронила кинжал, прижала ладонь к неровно вздымающейся груди. Ледяное прикосновение цепочки напомнило о существовании подарка отца. Столько всего произошло, что она и позабыла о безделушке, к которой привыкла с детства.
И тут другое событие заставило Улу прильнуть к стеклу. В свете луны между деревьями медленно шёл человек. Высота мешала разглядеть детали. Белая рубаха колыхалась от движений тела и ночного ветра, такие же белые штаны облепили босые ноги. Ула видела, как качает голые ветки яблонь. Высокая фигура слепо шагала в сторону моста.
— Ш-ш! — Подвеска не перестала мучить Улу холодом. Зашипев, леди Бидгар высвободила сверкающий листик из-под ночной рубашки.
Ясный серебристый свет отразился в стекле. Человек внизу развернулся к замку, а Ула отпрянула от окна. Нет, он не мог видеть её. Комната располагалась слишком высоко, но показалось, что внимание белого призрака привлекло сияние подвески. Отдышавшись, Урсула осторожно потянулась к окну, зажала в ладони украшение, скрывая отсвет. Фигура стояла напротив, и бледное лицо будто бы было запрокинуто вверх. Ничего не разглядеть. Размытое пятно вместо человеческих черт, сочетание света и тьмы. Ула кусала губы от любопытства и страха. Луна, белый человек, сам сад — всё словно выплыло из иного, потустороннего мира, в который Урсула не верила.
18
Неизвестно, сколько бы продолжалось странное, почти осязаемое единение между Улой и человеком внизу, но опять же неожиданно в саду появилась собака. Крепкий пёс светлого окраса немедленно подлетел к застывшей фигуре, ткнулся в колени, обнюхивая, добрался до рук человека и начал лизать пальцы. Громко тявкнув, обернулся, и к загадочной сцене присоединились стражники, разрушив необычный сон наяву.
Вместе с дозорными пришёл другой человек. Этот незнакомец фигурой напомнил ей Фина. Пока стражники хватали белую фигуру за руки и уводили под стены замка, пытаясь увильнуть от собаки, настойчиво крутившейся под ногами, тот, второй, посмотрел в сторону окна. На этот раз Ула быстро присела, уткнулась носом в деревяшку, прикрывающую каменную стену.
Фин, конечно же, это мог быть только он! Несколько дней Ула с трепетом наблюдала за покоряющей силой его облика, любовалась на широкие мускулистые плечи, сгорая от непонятного жара. Сейчас всё это показалось ей опасным заблуждением. И не потому, что скоро она станет леди Скоггард. Никому в замке она не может доверять. Тем более сыну советника. Все они прислужники жестокого зверя.
«Маленькая птичка в когтях хищной птицы», — так говорил Финиам, сочувствуя леди Бидгар. Не очень-то верила Ула его доброте. В замке происходило нечто исключительное и страшное, и невесту лорда втянули в события без её желания. Она кукла, которую пытаются дёргать за ниточки, но Урсула не позволит играть с собой.
Когда Ула поднялась и выглянула в сад, он оказался пуст. Мужчину увели.
— Скоггард, — продолжала она говорить себе. — Не ты ли шатаешься ночью по саду, точно неупокоенный мертвец? — Ула помнила, как стражники исполнительно, но твёрдо уводили безвольную фигуру, точно слепого ребёнка вели в замок; никого другого не опекали бы так тщательно. — У тебя нет не только сердца, но и разума? Ты болен душой, Дагдар, или это и есть проклятие?
Конечно же, никто не ответил ей. Отворачиваясь от окна, Урсула на миг замерла. Показалось, что за деревьями вновь мелькнула тень. Теперь тёмная и гибкая, стремительная, точно кинжал в руках мастера.
Не выспавшись, Ула поднялась утром с опухшими красными глазами. Всю ночь ей, метавшейся в постели, снились белые призраки и чёрные ветви яблонь, стонущие под порывами ветра. С тяжёлой головой она ходила в ночной рубашке по комнате или, скорее, тюремной камере. Что она видела в замке за последние два дня? Пустынный тёмный двор, бесконечные лестницы и коридоры, да часть сада. Дома она привыкла к большей свободе.