– Нынче праздник, отдайте это отцу настоятелю, – сказала соседка и отдала служке узелок.
Как только она ушла, служка поднес узелок к носу: от узелка шел теплый сдобный запах.
«Если я отдам узелок жадному настоятелю, я даже не узнаю, что в нем было, – подумал служка. – Лучше посмотреть сейчас».
Служка развязал узелок; в платке оказалась корзинка с теплыми сдобными лепешками. Служка осторожно вынул одну лепешку и съел, потом вытащил другую и тоже съел, потом третью и так незаметно съел все лепешки. А когда ни одной лепешки уже не осталось, служка схватился за голову: «Пропал я! Что мне делать?»
Думал он, думал и придумал: снова завязал корзину в платок и побежал с ней в храм.
Там он положил узелок у ног статуи будды Амида, а крошки от лепешек налепил будде на губы. Потом вернулся домой, уселся на прежнее место и как ни в чем не бывало стал ждать настоятеля.
Скоро вернулся и настоятель. Первым делом он спросил у служки:
– Приходил кто-нибудь, пока меня не было?
– Да, была соседка. Принесла к празднику узелок отцу настоятелю.
– Где же этот узелок?
– Я отнес в храм и положил у ног Амида.
– А, это ты хорошо сделал! Пойду посмотрю.
Настоятель отправился в храм и в самом деле у ног Амида нашел узелок.
Недолго думая он развязал узелок, открыл корзинку и увидел, что она пустая, только крошки были на дне.
– Эй, служка, ты все съел? – сердито крикнул настоятель.
Служка прибежал, посмотрел на пустую корзинку и притворился, что очень удивлен.
– Вот чудеса! Никогда бы не поверил! – сказал он и показал на статую Амида. – Смотрите, отец настоятель: видно, Амида решил, что этот узелок принесли ему, и все съел. Видите, у него и крошки на губах остались.
Настоятель тоже посмотрел на статую и рассердился:
– Это ты съел мои лепешки? Вот скверный идол!
И он в гневе одарил медную статую посохом по голове.
Статуя зазвонила: бо-о-он, бо-о-он… А настоятелю показалось, что статуя говорит: «Он… он…»
Настоятель снова накинулся на служку:
– Слышишь, Амида говорит: «Он, он». Значит, это ты съел! Что ж ты отпираешься?
Служка пожал плечами:
– Так он вам сразу и признается! Надо его пугнуть как следует. Погодите, я его заставлю говорить!
Служка сбегал за чайником с кипятком и стал лить кипяток на голову Амида и приговаривать:
– Ну что, правду я сказал? Было это или не было?
Вода потекла с головы статуи на пол и забулькала: буль-буль-буль…
– Вот видите, отец настоятель, – сказал служка, – вот он и признается: «Было, было, было».
Настоятель покачал головой и пошел спать голодный.
Третий рассказ.
Однажды во время сильного дождя настоятель куда-то ушел, а служка остался дома один. Вдруг в дверь постучался крестьянин: дождь застал его в пути и он сильно промок. Крестьянин попросил одолжить зонтик, потому что ему нужно было далеко идти.
Служка вынес новый зонтик настоятеля, только что купленный в городе. Крестьянин поблагодарил, взял зонтик и ушел. Вечером настоятель вернулся домой и, как всегда, спросил, не заходил ли кто-нибудь, пока его не было дома.
– Да, был один крестьянин, попросил меня одолжить ему зонтик.
– И ты дал?
– Да, я ему дал ваш зонтик.
– Зачем же это ты сделал? – рассердился скупой настоятель. – Надо было не давать.
– Как же я мог не дать, когда шел такой сильный дождь.
– А ты бы сказал, что зонтик сломан! Стоял, мол, вчера долго на солнце, ребра у него рассохлись, обтяжка лопнула, его и бросили в чулан.
– Другой раз буду знать, – ответил служка.
Через несколько дней пришел с просьбой другой крестьянин. Настоятель был в это время в храме, а служка возился во дворе. Вот крестьянин и обратился прямо к служке:
– Погода стоит сегодня хорошая. Надо бы мне съездить за горы к дочери, да лошадь моя захромала. Не даст ли мне настоятель на денек свою лошадь?
– Нет, – ответил служка, – не даст. Он говорит, что лошадь, мол, вчера долго стояла на солнце, ребра у нее рассохлись, обтяжка лопнула, вот ее и бросили в чулан.
Удивился крестьянин, покачал головой и ушел.
А настоятель, сидя в храме, слышал весь этот разговор. И как только крестьянин ушел, он выбежал на двор и стал бранить служку:
– Что за глупости ты говоришь! Лошадь – не зонтик. Надо было сказать, что лошадь, мол, вчера объелась белены, скакала весь день как бешеная, отбила себе все ноги и теперь дрыхнет в конюшне.
– Хорошо! – ответил служка. – Следующий раз буду знать.
Через несколько дней в деревне умер один богач. Родные умершего пришли звать настоятеля. Встретили они служку на дворе и говорят:
– У нас в доме покойник. Не может ли настоятель прийти к нам отслужить заупокойную службу?
– Нет, – ответил служка, – не может. Настоятель вчера объелся белены, весь день скакал как бешеный, отбил себе все ноги и теперь дрыхнет в конюшне.
– Ну, такого настоятеля нам не надо! – ответили родственники умершего и ушли прочь.
Перевод и обработка Н. Фельдман.
ГОМБЭЙ-ПТИЦЕЛОВ
На самом севере Японии, на острове Хоккайдо, в деревне Инаги, жил крестьянин Гомбэй. Не было у него ни отца, ни матери, ни жены, ни детей. И земли у него не было. Жил он один на самом краю деревни, в маленькой избушке, а промышлял охотой на диких уток.
Каждый день Гомбэй поднимался до зари, шел к большому озеру неподалеку от деревни, расставлял ивовые силки и долго-долго стоял у воды, подстерегая уток. За день ему удавалось поймать когда трех, а когда двух уток. А бывало, что в силки к нему попадала всего одна утка, а то и вовсе ни одной.
Вот как-то ранней весной Гомбэй три дня подряд приносил домой только по одной утке. На третий вечер, возвращаясь с охоты, он стал думать:
«Ставлю я каждый день по три силка, просиживаю у озера с зари до зари, а ловлю всего-навсего по одной утке в день. Вот и завтра мне опять придется встать ни свет ни заря, а потом весь день мерзнуть на берегу. А что, если бы я поставил на озере сто силков? Наловил бы я тогда сразу столько уток, что мог бы целый месяц сидеть дома и греться у печки».
На другое утро Гомбэй никуда не пошел, а сел плести из ивовых прутьев силки. Сплел сто силков, расставил их на озере, а сам на ночь ушел спать. Всю ночь ему снился один и тот же сон: будто со всего света слетаются утки и садятся прямо в его силки. Проснулся Гомбэй среди ночи, быстро оделся и побежал к озеру. Прибегает на берег, а никаких уток на озере нет. Как стояли силки с вечера, так и стоят. Все силки связаны веревкой, а конец веревки обмотан вокруг дерева.
Гомбэй оглядел силки и притаился на берегу у дерева.
Понемногу стало светать. И вдруг откуда-то в самом деле налетело много-много уток. Покружились они всей стаей над озером, а потом на воду села одна утка, за ней другая, третья, четвертая. И как только садилась утка на воду, так прямо и попадала в силки Гомбэя.
Скоро во всех силках было по утке. Только один силок еще оставался пустым, а над озером летала последняя утка. Тут Гомбэй отвязал от дерева конец веревки и стал медленно наматывать ее себе на руку. Ему жаль было вытаскивать силки, пока хоть один силок оставался пустым.
«Еще бы одну утку поймать, и у меня будет целых сто. Тогда я и вытащу силки».
А тем временем уже совсем рассвело и взошло солнце. Когда оно показалось из-за гребня гор, яркие лучи его упали на озеро, и вода в озере заблестела, засверкала. Утки на воде встрепенулись, замахали крыльями, и все девяносто девять с силками на ногах поднялись над озером. Гомбэй крепко натянул веревку. Но утки были сильнее его – их ведь было девяносто девять. Они поднимались все выше, а с ними вместе уходила веревка. Уже не Гомбэй тянул веревку, а веревка тянула Гомбэя. И вот он отделился от земли и поднялся в воздух. Чем выше летели утки, тем выше поднимался и Гомбэй. Он висел на конце веревки и крепко держался за нее обеими руками. Озеро осталось далеко внизу. Гомбэй только жмурился – он боялся посмотреть вниз. А утки летели все выше, все дальше, пролетели над озером, над деревней, над лесом, взвились над горой. И вдруг веревка, на которой висел Гомбэй, оборвалась. Утки улетели дальше, а Гомбэй повис в воздухе. Сердце у него замерло от страха.