- Бунт в лихую годину, хуже предательства, это как язва на теле. Хозяина губит, а погубит, так и сама помрет. Государь сильный, когда люди его сильны, да с ним одно дело делают. Вот сто лет назад голод был. Смута. Шведы север русский весь разорили. Что ненастье не забрало, враг пришёл отнял. Был бы государь сильный собрал бы всех, кому есть нечего, да и вышел бы на встречу врагам. В бою погибнуть чести боле, чем в вотчине под грабителем на смерть жен своих из кустов наблюдать.
Я тогда его долго испытывал. Вопросы задавал не простые.
- А вот если 2 царства. В одном сытно живут, в другом голод. А тебе говорят: Наш царь пирует, нас голодом морит, давай его выгоним, призовем брата царя соседнего. Он нас накормит.
- А брат соседа пировать не станет? Он у себя привык сытно жить. С чего ему кормить, тех кто своего государя предал? Он власть та возьмет, да тех предателей первых и сживет со свету. Не дурной если.
- Ну ладно с соседом. А если как у нас, два государя в правах равных. Кому присягу давать?
- Тут оно сложнее конечно. Если о наших, то мягка больно Софья. Попустила соперникам силу набрать. А Петр хваткий, берет все, что взять можно. Для себя возьмет, а России достанется.
И как-то раз я показал ему простенький паровой моторчик. «В чем твоя суперсила?» - спросил у Бэтмана Флешь. Деньги. – Ответил Бэтман. Моя суперсила – знать, как! В ваше время я паровой двигатель мог бы сделать из бумажных стаканчиков и куска проволоки. Тут в ход пошли щепки, прутья, кусок бересты и таки пара медных масляных ламп. Которые потом я вернул по местам. Сам по себе паровой двигатель, впечатлил бы того, кто знает. Пришлось поставить его на дощечку с колесами. И заставить моторчик крутить одно колесо. Игрушка проехала целый метр, прежде чем развалилась.
- Если никому не расскажешь, могу еще чего показать.
Показ невиданного, был для Егора Гаврилыча столь неожиданным, что он и сказать ничего не мог. Я его ни как к этому не готовил. Ничего подобного не показывал я тут никому. Бегал с детворой по двору, гонял голубей, по хозяйству помогал чем мог. Как и другие. В кузне ни одного совета не дал никому, как бы не подмывало.
То, что я могу, нечто невероятное сотворить, было для него полной неожиданностью, и никак не укладывалось в его миропонимание. Да еще и ультиматум. Не рассказывать никому.
Две недели я к нему не подходил. Проверял, расскажет отцу или нет. С отцом та у него секретов друг от друга, как я знал не было. Не рассказал. А я все это время был как на ножах, может он не понял, что ему показали? А вдруг расскажет. Как выкрутиться, если расскажет я уже заготовил историю, где типа видел похожее. Но тогда пришлось бы искать другого помощника и сколько на то уйдет времени я не знал.
К исходу второй недели неопределенность с дядькой стала уже меня напрягать. Заметив его свободным от дел на ступеньке крыльца, я на виду у него прошел через двор в конюшню, залез на сено. И он пришел.
- Ну рассказывай.
Я рассказал. Может и вам потом расскажу. Если интересно, то расскажу.
И у меня появился помощник. Теперь предстояло устроить подобное с самим Петром Первым.
Москва и лекарский академик.
Караван Никитича Москва встретила лужами и дождем. Всю дорогу Глафира планировала, как она придет в лекарскую школу, как там будут восхищаться ее познаниями, как определят в академию. Но пойти туда сама она не могла, туда ее должен был отвести Никитич. Именно его подрядили сопровождать девочку. И документы ее с направлением, были у него на сохранении. А Никитичу было совсем уж не оторваться от своих дел. И только через пять дней, когда прояснилось небо, товары пристроились и уже стали думать об отправлении домой в Вологду, Никитич нашел-таки время заняться Глахиным делом.
Лекарская школа, в которую по царскому указу собирали учеников всех сословий, была при царском монастыре. Это Знаменский. Царским он был потому, что вырос на месте бывшего царского подворья с небольшой домовой церковью. Но это был мужской монастырь. Месяц назад, в управе, отправлявшей Глафиру - все сомневались, как это девку да в мужской монастырь. Но та, наизусть зачитывала им царский указ где было сказано однозначно: "... отроков и девиц, имеющих способности к врачеванию..." правда там еще было: "... владеющих счетом и грамотой." Да и по годам было сказано от 12. С грамотой у нее было плохо. Азбуку она знала, но практики чтения у нее не было никакой. Молитвослов попа Афинагена, единственная доступная, рукописная книга, даже в руках у нее не бывала ни разу. Разрешалось ей только подходить к алтарю после службы и читать ту страницу какая открыта. Читала она медленно, по складам, проговаривая все буквицы. Но формально, читать умела. А сколько лет? Ну да ктож его точно скажет, если она не скажет. На 12 лет она не выглядела ну совершенно. Но это пока молчит. Когда она начинала говорить, то и взрослые замолкали. Потому, как было это всегда по делу, разумно, да и для здоровья полезно. Говорила Глаха, не по обычаю, первой. В родной Михайловке, ее все знали и не шпыняли. Нельзя же взрослых перебивать. В караване, к ней сразу отнеслись как к занятной диковинке. А вот в Москве, три раза уже обругали. Два подзатыльника и ухо. Ухо Никитич трепал: