сознание не могло быть обращено на объективные условия развития России, а необходимо
было поглощено достижением отвлеченного максимума для пролетариата, максимума с
точки зрения интеллигентской кружковщины, не желающей знать никаких объективных
истин. Условия русской жизни делали невозможным процветание объективной
общественной философии и науки. Философия и наука понимались субъективно-
интеллигентски.
Неокантианство подверглось у нас меньшему искажению, так как пользовалось
меньшей популярностью и распространением. Но все же был период, когда мы слишком
исключительно хотели использовать неокантианство для критического реформирования
марксизма и для нового обоснования социализма. Даже объективный и научный Струве в
первой своей книге прегрешил слишком социологическим истолкованием теории
познания Риля, дал гносеологизму Риля благоприятное для экономического материализма
истолкование. А Зиммеля одно время у нас считали почти марксистом, хотя с марксизмом
он имеет мало общего. Потом неокантианский и неофихтеанский дух стал для нас
орудием освобождения от марксизма и позитивизма и способом выражения назревших
идеалистических настроений. Творческих же неокантианских традиций в русской
философии не было, настоящая русская философия шла иным путем, о котором речь
будет ниже. Справедливость требует признать, что интерес к Канту, к Фихте, к
германскому идеализму повысил наш философско-культурный уровень и послужил
мостом к высшим формам философского сознания.
Несравненно большему искажению подвергся у нас эмпириокритицизм. Эта
отвлеченнейшая и утонченнейшая форма позитивизма, выросшая на традициях немецкого
критицизма, была воспринята чуть ли не как новая философия пролетариата, с которой гг.
Богданов, Луначарский и др. признали возможным обращаться по-домашнему, как с своей
собственностью. Гносеология Авенариуса настолько обща, формальна и отвлечен» на, что
не предрешает никаких метафизических вопросов. Авенариус прибег даже к буквенной
символике, чтобы не связаться ни с какими онтологическими положениями. Авенариус
страшно боится всяких остатков материализма, спиритуализма и пр. Биологический
материализм так же для него неприемлем, как и всякая форма онтологизма. Кажущийся
биологизм системы Авенариуса не должен вводить в заблуждение, это чисто формальный
и столь всеобщий биологизм, что его мог бы принять любой «мистик». Один из самых
умных эмпириокритицистов, Корнелиус, признал даже возможным поместить в числе
преднаходимого божество. Наша же марксистская интеллигенция восприняла и
истолковала эмпириокритицизм Авенариуса исключительно в духе биологического
материализма, так как «то оказалось выгодным для оправдания материалистического
понимания истории. Эмпириокритицизм стал не только философией социал-демократов,
но даже социал-демократов «большевиков». Бедный Авенариус и не подозревал, что в
споры русских интеллигентов «болышевиков» и «меньшевиков» будет впутано его
невинное и далекое от житейской борьбы имя. «Критика чистого опыта» вдруг оказалась
чуть ли не «символической книгой» революционного социал-демократического
вероисповедания. В широких кругах марксистской интеллигенции вряд ли читали
Авенариуса, так как читать его не легко, и многие, вероятно, искренно думают, что
Авенариус был умнейшим «большевиком». В действительности же Авенариус так же