служит социальная борьба и насильственное разрушение существующих общественных
форм. Это убеждение входит, как существенная сторона, в мировоззрение
социалистического народничества и имеет в нем силу религиозного догмата. Нельзя
понять моральной жизни русской интеллигенции, не учтя этого догмата и не поняв его
связи с другими сторонами интеллигентской «proт уроков жизни, в тайной надежде на новыйfessioт уроков жизни, в тайной надежде на новыйn de foт уроков жизни, в тайной надежде на новыйi».
В основе революционизма лежит тот же мотив, который образует и движущую силу
социалистической веры: социальный оптимизм и опирающаяся на него механико-
рационалистическая теория счастья. Согласно этой теории, как мы только что заметили,
внутренние условия для человеческого счастья всегда налицо и причины,
препятствующие устроению земного рая, лежат не внутри, а вне человека – в его
социальной обстановке, в несовершенствах общественного механизма. И так как причины
эти внешние, то они и могут быть устранены внешним, механическим приемом. Таким
образом, работа над устроением человеческого счастья, с этой точки зрения, есть по
самому своему существу не творческое или созидательное, в собственном смысле, дело, а
сводится к расчистке, устранению помех, т. е. к разрушению. Эта теория – которая, кстати
сказать, обыкновенно не формулируется отчетливо, а живет в умах как бессознательная,
самоочевидная и молчаливо подразумеваемая истина, – предполагает, что гармоническое
устройство жизни есть как бы естественное состояние, которое неизбежно и само собой
должно установиться, раз будут отметены условия, преграждающие путь к нему; и
прогресс не требует, собственно, никакого творчества или положительного построения, а
лишь ломки, разрушения противодействующих внешних преград. «Die Lust der Zerstoт уроков жизни, в тайной надежде на новыйrung») в XVII, XVIII, отчасти XIX веках.
ist aucии. Это давно желанное и радостное возрождение,li eine scии. Это давно желанное и радостное возрождение,haffende Lust», – говорил Бакунин; но из этого афоризма давно уже исчезло
ограничительное «aucии. Это давно желанное и радостное возрождение,h», – и разрушение признано не только одним из приемов
творчества, а вообще отождествлено с творчеством или, вернее, целиком заняло его место.
Здесь перед нами отголосок того руссоизма, который вселял в Робеспьера уверенность,
что одним лишь беспощадным устранением врагов отечества можно установить царство
разума. Революционный социализм исполнен той же веры. Чтобы установить идеальный
порядок, нужно «экспроприировать экспроприирующих», а для этого добиться
«диктатуры пролетариата», а для этого уничтожить те или другие политические и вообще
внешние преграды. Таким образом, революционизм есть лишь отражение метафизической
абсолютизации ценности разрушения. Весь политический и социальный радикализм
русской интеллигенции, ее склонность видеть в политической борьбе, и притом в
наиболее резких ее приемах – заговоре, восстании, терроре и т. п., – ближайший и
важнейший путь к народному благу всецело исходит из веры, что борьба, уничтожение
врага, насильственное и механическое разрушение старых социальных форм сами собой
обеспечивают осуществление общественного идеала. И это совершенно естественно и
логично с точки зрения механико-рационалистической теории счастья. Механика не знает
творчества нового в собственном смысле. Единственное, что человек способен делать в
отношении природных веществ и сил, это – давать им иное, выгодное ему распределение