интеллигентов сознательно исповедует и проповедует именно такого рода рациональное
сочетание личного аскетизма с универсальным утилитаризмом; оно образует также, по-
видимому, исходную рациональную посылку в системе интеллигентского мировоззрения.
Однако логическое противоречие между нигилизмом и морализмом, о котором мы
говорили в начале статьи, конечно, этим не уничтожается, а лишь обходится; каждое из
этих двух начал содержит в себе, в конечном счете, некоторый самодовлеющий и
первичный мотив, который поэтому естественно стремится всецело овладеть сознанием и
вытеснить противоположный. Если в мире нет общеобязательных ценностей, а все
относительно и условно, все определяется человеческими потребностями, человеческой
жаждой счастья и наслаждения, то во имя чего я должен отказываться от удовлетворения
моих собственных потребностей? Таков аргумент нигилизма, разрушающий принципы
морализма; эта тенденция литературно олицетворена в нигилистическом (в узком смысле)
типе Базарова и в жизни сказалась особенно широко в наши дни в явлениях «санинства»,
вульгаризованного «ницшеанства» (не имеющего, конечно, ничего общего с Ницше и –
более правомерно – называющего себя также «штирнерианством»), «экспроприаторства»
и т. п.
Однако классический тип русского интеллигента несомненно тяготеет к обратному
соотношению – к вытеснению нигилизма морализмом, т. е. к превращению аскетизма из
личной и утилитарно обоснованной практики в универсальное нравственное настроение.
Эта тенденция была выражена сознательно только в кратком эпизоде толстовства, и это
совершенно естественно: ибо аскетизм, как сознательное вероучение, должен опираться
на религиозную основу. Но бессознательно она, можно сказать, лежит в крови всей
русской интеллигенции. Аскетизм из области личной практики постепенно переходит в
область теории или, вернее, становится хотя и необоснованной, но всеобъемлющей и
самодовлеющей верой, общим духовным настроением, органическим нравственным
инстинктом, определяющим все практические оценки. Русский интеллигент испытывает
положительную любовь к упрощению, обеднению, сужению жизни; будучи социальным
реформатором, он вместе с тем и прежде всего – монах, ненавидящий мирскую суету и
мирские забавы, всякую роскошь, материальную и духовную, всякое богатство и
прочность, всякую мощь и производительность. Он любит слабых, бедных, нищих телом
и дуком не только как несчастных, помочь которым – значит сделать из них сильных и
богатых, т. е. уничтожить их как социальный или духовный тип, – он любит их именно
как идеальный тип людей. Он хочет сделать народ богатым, но боится самого богатства
как бремени и соблазна и верит, что все богатые – злы, а все бедные – хороши и добры; он
стремится к «диктатуре пролетариата», мечтает доставить власть народу и боится
прикоснуться к власти, считает власть – злом и всех властвующих – насильниками. Он
хочет дать народу просвещение, духовные блага и духовную силу, но в глубине души
считает и духовное богатство роскошью и верит, что Чистота помыслов может возместить
и перевесить всякое знание и умение. Его влечет идеал простой, бесхитростной, убогой и
невинной жизни; Иванушка-дурачок, «блаженненький», своей сердечной простотой и
святой наивностью побеждающий всех сильных, богатых и умных, – этот общерусский
национальный герой есть и: герой русской интеллигенции. Именно потому она и ценит в
материальной, как и в духовной области одно лишь распределение, а не производство и