накопление, одно лишь равенство в пользовании благами, а не самое обилие благ; ее
идеал – скорее невинная, чистая, хотя бы и бедная жизнь, чем жизнь действительно
богатая, обильная и могущественная. И если в оценке материального богатства аскетизм
сталкивается с утилитаризмом и противодействует ему, так что создается как бы
состояние неустойчивого равновесия, то в оценке богатства духовного или общей идеи
культуры аскетическое самоограничение, напротив, прямо поддерживается
нигилистическим безверием и материализмом, и оба мотива сотрудничают в обосновании
отрицательного отношения к культуре, в принципиальном оправдании и укреплении
варварства.
Подводя итоги сказанному, мы можем определить классического русского
интеллигента как воинствующего монаха нигилистической религии земного
благополучия. Если в таком сочетании признаков содержатся противоречия, то это –
живые противоречия интеллигентской души. Прежде всего интеллигент и по настроению,
и по складу жизни – монах
.
Он сторонится реальности, бежит от мира, живет вне
подлинной исторической бытовой жизни, в мире призраков, мечтаний и благочестивой
веры. Интеллигенция есть как бы самостоятельное государство, особый мирок со своими
строжайшими и крепчайшими традициями, с своим этикетом, с своими нравами,
обычаями, почти со своей собственной культурой; и можно сказать, что нигде в России
нет столь незыблемо-устойчивых традиций, такой определенности и строгости в
регулировании жизни, такой категоричности в расценке людей и состояний, такой
верности корпоративному духу, как в том всероссийском духовном монастыре, который
образует русская интеллигенция. И этой монашеской обособленности соответствует
монашески-суровый аскетизм, прославление бедности и простоты, уклонение от всяких
соблазнов суетной и греховной мирской жизни. Но, уединившись в своем монастыре,
интеллигент не равнодушен к миру; наметив, из своего монастыря он хочет править
миром и насадить в нем свою веру; он – воинствующий монах, монах-революционер. Все
отношения интеллигенции к политике, ее фанатизм и нетерпимость, ее непрактичность и
неумелость в политической деятельности, ее невыносимая склонность к фракцион-ным
раздорам, отсутствие у нее государственного смысла, – все это вытекает из монашески-
религиозного ее духа, из того, что для нее политическая деятельность имеет целью не
столько провести в жизнь какую-либо объективно полезную, в мирском смысле, реформу,
сколько – истребить врагов веры и насильственно обратить мир в свою веру. И наконец,
содержание этой веры есть основанное на религиозном безверии обоготворение земного,
материального благополучия. ВсЁ одушевление этой монашеской армии направлено на
земные, материальные интересы и нужды, на создание земного рая сытости и
обеспеченности; все трансцендентное, потустороннее и подлинно-религиозное, всякая
вера в абсолютные ценности есть для нее прямой и ненавистный враг. С аскетической
суровостью к себе и другим, с фанатической ненавистью к врагам и инакомыслящим, с
сектантским изуверством и с безграничным деспотизмом, питаемым сознанием своей
непогрешимости, этот монашеский орден трудится над удовлетворением земных,
слишком «человеческих» забот о «едином хлебе». Весь аскетизм, весь религиозный пыл,
вся сила самопожертвования и решимость жертвовать другими, – все это служит