намечаются слишком слабо и смутно, так что кризису пока не предвидится конца.
Для ускорения этого мучительного переходного состояния необходимо одно:
сознательное уяснение тех моральных и религиозно-философских основ, на которых
зиждутся господствующие идеи. Чтобы понять ошибочность или односторонность какой-
либо идеи и найти поправку к ней, по большей части достаточно вполне отчетливо
осознать ее последние посылки, как бы прикоснуться к ее глубочайшим корням. В этом
смысле недостаточный интерес к моральным и метафизическим проблемам,
сосредоточение внимания исключительно на технических вопросах о средствах, а не на
принципиальны вопросах о конечной цели и первой причине, есть источник живучести
идейного хаоса и сумятицы. Быть может, самая замечательная особенность новейшего
русского общественного движения, определившая в значительной мере и его судьбу, есть
его философская непродуманность и недоговоренность. В отличчие, напр<имер>, от таких
исторических движений, как великая английская или великая французская революции,
которые пытались осуществить новые, самостоятельно продуманные и сотворенные
философские идеи и ценности, двинуть народную жизнь по еще не проторенным путям,
открытым в глубоких и смелых исканиях творческой политической мысли, – наше
общественное движение руководилось старыми мотивами, заимствованными на веру, и
притом не из первоисточников, а из вторых и третьих рук. Отсутствие самостоятельного
идейного творчества в нашем общественном движении, его глубоко консервативный в
философском смысле характер есть факт настолько всеобщий и несомненный. что он даже
почти не обращает на себя ничьего внимания и считается естественным и нормальный.
Социалистическая идея, владеющая умами интеллигенции, целиком, без критики и
проверки заимствована ею в том виде, в каком она выкристаллизовалась на Западе в
результате столетнего брожения идей. Корни ее восходят, с одной стороны, к
индивидуалистическому рационализму XVIII в. и, с другой – к философии реакционной
романтики, возникшей в результате идейного разочарования исходом великой
французской революции. Веруя в Лассаля и Маркса, мы, в сущности, веруем в ценности и
идеи, выработанные Руссо и де Местром, Гольбахом и Гегелем, Берком и Бентамом,
питаемся объедками с философского стола XVIII и начала XIX века. И, воспринимая эти
почтенные идеи, из которых большинство уже перешагнуло за столетний возраст, мы
совсем не останавливаемся сознательно на этих корнях нашего миросозерцания, а
пользуемся их плодами, не задаваясь даже вопросом, с какого дерева сорваны последние и
на чем основана их слепо исповедуемая нами ценность. Для этого философского
безмыслия весьма характерно, что из всех формулировок социализма подавляющее
господство, над умами приобрело учение Маркса – система, которая, несмотря на всю
широту своего научного построения, не только лишена какого бы то ни было
философского и этического обоснования, но даже принципиально от него отрекается (что
не мешает ей, конечно, фактически опираться на грубые и непроверенные предпосылки
материалистической и сенсуалистической веры). И поскольку в наше время еще
существует стремление к новым ценностям, идейный почин, жажда устроить жизнь
сообразно собственным, самостоятельно продуманным понятиям и убеждениям, – этот
живой духовный трепет инстинктивно сторонится от большой дороги жизни и замыкается