И вот однажды отец мальчика сделал открытие, которое страшно поразило его и
переўернуло вверх дном все его представления о своем сыне. Он увидел, как на улице его
сын подошел к католическому священнику, поцеловал у него руку и получил
благословение. Отец стал наблюдать за сыном. Скоро он подметил, как тот, отпросившись
играть со своими французскими приятелями, забежал в католический храм и там горячо
молился. Отец решил переговорить с сыном. Мальчик после некоторого запирательства
рассказал все. На вопрос, почему же он проделывал все это тайком, мальчик
чистосердечно признался, что не желал огорчать папу и маму. Родители были
действительно гуманными и разумными людьми, и они не стали насильственно
искоренять в своем мальчике католические симпатии.
Чем кончилась эта история, не знаю. В России мне довелось следить за
деятельностью этой четы лишь по газетам, сообщавшим маршрут их невольных
передвижений. Что сталось с их сыном, мне неизвестно. Думаю, что едва ли наивная
католическая вера мальчика могла надолго устоять против разъедающего анализа
родителей-рационалистов, и если не в Париже, то, вероятно, впоследствии в России
мальчик вошел в революционную веру своих отцов. А быть может, произошло что-либо
иное...
Я рассказал эту историю лишь как яркое, хотя и парадоксальное свидетельство,
иллюстрирующее один почти всеобщий для русской интеллигенции факт: родители не
имеют влияния на своих детей. Заботятся ли они о «развитии» своих детей или нет,
предоставляя их прислуге и школе, знакомят ли они детей со своим мировоззрением или
скрывают его, обращаются ли с детьми начальственно или «по-товарищески», прибегают
ли к авторитету и окрику или изводят детишек длинными, нудными научными
объяснениями, – результат получается один и тот же. Настоящей, истинной связи между
родителями и детьми не устанавливается, и даже очень часто наблюдается более или
менее скрытая враждебность: Душа ребенка развивается «от противного», отталкиваясь от
души своих родителей. Русская интеллигенция бессильна создать свою семейную
традицию, она не в состоянии построить свою семью.
Жалобы на отсутствие «Идейной преемственности» сделались у нас общим местом
именно в устах радикальных публицистов. Шелгунов и публицисты «Дела» дулись на
«семидесятников», пренебрегавших заветами «шестидесятников». Н. К. Михайловский
немало горьких слов насказал по адресу восьмидесятников и последующих поколений,
«отказавшихся от наследства отцов своих». Но и этим отказавшимся от наследства детям
в свою очередь пришлось негодовать на своих детей, не желающих признавать идейной
преемственности.
В этих горьких жалобах радикальные публицисты никогда не могли добраться до
корня, до семьи, отсутствия семейных традиций, отсутствия у нашей интеллигентной
семьи всякой воспитательной силы. Н. К. Михайловский, следуя обычному шаблону,
объяснял разрыв между отцами и детьми главным образом правительственными
репрессиями, делающими недоступной для детей работу предшествующих поколений.
Надо ли говорить, насколько поверхностно такое объяснение.
В опубликованной недавно пр<иват>-доц<ентом> М. А. Членовым «Половой
переписи московского студенчества» имеется несколько любопытных данных о семейных
отношениях нашего студенчества. Большинство опрошенных студентов принадлежат к