душу, отравляют воображение, искажают разум. Не говорю об Англии и Германии, где,
по общим признаниям, половая жизнь детей культурных классов течет нормально и где
развращение прислугой детей представляет не обычное, как у нас, но исключительное
явление. Даже во Франции, с именем которой у нас соединилось представление о всяких
половых излишествах, даже там, в этой стране южного солнца и фривольной литературы,
в культурных семьях нет такого огромного количества половых скороспелок, как в
северной, холодной России...
По данным упоминавшейся уже анкеты из 967 студентов, указавших точное время
своих первых половых сношений, 61% юношей начали их не позднее 17 лет, причем 53
мальчика начали их в возрасте до 12 лет, 152 ребенка в возрасте до 14 лет. Когда недавно
в одном журнале появились рассказы, описывавшие «падения» восьми-девятилетних
мальчиков, в печати нашей пронесся крик негодования. Негодование было справедливо,
поскольку авторы рассказов смаковали передаваемые ими подробности гибели детей,
поскольку они гнались только за сенсацией, за модной, щекочущей темой. Но в этом
негодовании слышалось и позорное лицемерие. Иные критики спрашивали: с кого они
портреты пишут? С кого? К несчастью, с детей русского общества, и к сугубому
несчастий), с детей интеллигентского прогрессивного общества.
Из другой книжки о половой жизни того же московского студенчества («Страница
из половой исповеди московского студенчества». Москва, 1908 г. К<нигоиздательст>во
«Основа») видно, что среди студентов есть субъекты, начавшие свою половую жизнь с
семилетнего возраста...
И желание скрыть эту истину, желание замазать тот факт, что в наших
интеллигентных семьях у детей уже с восьмилетнего возраста пробуждается опасное
половое любопытство, свидетельствует только о вере в страусову политику,
рассчитываться за которую придется нашему потомству и всей стране.
Присоедините сюда другое опасное для расы зло – онанизм. Три четверти
ответивших на этот вопрос студентов (около 1600 человек) имели мужество сознаться в
своем пороке. Сообщаемые ими подробности таковы: тридцать человек начали
онанировать до 7 лет, 440 – до 12 лет!
II
Второе место после семьи в жизни интеллигентного ребенка занимает школа. О
воспитательном влиянии нашей средней школы много говорить не надо: тут двух мнений
не существует. И если читателей интересуют ци-
фры московской анкеты, то укажем, напр<имер>, что из 2081 опрошенных
студентов – 1791 (т. е. 86%) заявили, что ни с кем из учебного персонала средней школы у
них небыло духовной близости.
Утверждение, что средняя школа не имеет влияния на выработку миросозерцания,
пожалуй, не совсем верно. Такое влияние существует, но чисто отрицательное. Если уже в
родной семье русский интеллигентный ребенок воспитывается «от противного»,
отвращается и от поступков и от идей своих родителей, то в школе такой метод
воспитания становится преобладающим. В школе ребенок себя чувствует, как во
вражеском лагере, где против него строят ковы, подсиживают его и готовят ему гибель. В
представлении ребенка школа – это большое зло, но, к несчастью, неизбежное. Его нужно
претерпеть с возможно меньшим для себя ущербом: надо получить наилучшие отметки,
но отдать школе возможно меньше труда и глубоко спрятать от нее свою душу. Обман,
хитрость, притворное унижение – все это законные орудия самообороны. Учитель –