«Религия и культура», есть несколько блестящих, глубоко продуманных страниц,
посвященных русскому студенчеству. Талантливый писатель сравнивает его с древним
нашим запорожским казачеством. Студенчество представляется ему в общем укладе
нашей действительности каким-то островом Хортицей, со своим особым бытом, особыми
нравами. «Для, этого духовного казачества, – пишет В. В. Розанов, – для этих
потребностей возраста у нас существует целая обширная литература. Никто не замечает,
что все наши так называемые «радикальные» журналы, ничего, в сущности, радикального
в себе не заключают... По колориту, по точкам зрения на предметы, приемам нападения и
защиты это просто «журналы для юношества», «юношеские сборники», в своем роде
«детские сады», но только в печатной форме и для возраста более зрелого, чем.
фребелевские. Что это так, что это не журналы для купечества, чиновничества,
помещиков – нашего читающего люда, что всем этим людям взрослых интересов,
обязанностей, забот не для чего раскрывать этих журналов, а эти журналы нисколько в
таком раскрытии не нуждаются, – это так интимно известно в нашей литературе, что было
бы смешно усиливаться доказать это. Не только здесь есть своя детская история, т. е. с
детских точек объясняемая, детская критика, совершенно отгоняющая мысль об эстетике
– продукте исключительно зрелых умов, но есть целый обширный эпос, романы и повести
исключительно из юношеской жизни, где взрослые вовсе не участвуют, исключены, где
нет героев и даже зрителей старше 35 лет, и все, которые подходят к этому возрасту, а
особенно если переступают за него, окрашены так дурно, как дети представляют себе
«чужих злых людей» и как в былую пору казаки рисовали себе турок.
Все знают, сколько свежести и чистоты в этой литературе, оригинальнейшем
продукте нашей истории и духовной жизни, которому аналогий напрасно искали бы мы в
стареющей жизни Западной Европы. Соответственно юному возрасту нашего народа
просто юность шире раскинулась у нас, она более широкою полосой проходит в жизни
каждого русского, большее число лет себе подчиняет и вообще ярче, деятельнее,
значительнее, чем где-либо. Где же, в самом деле, она развивала из себя и для себя, как у
нас, почти все формы творчества, почти целую маленькую культуру со своими
праведниками и грешниками, мучениками и «ренегатами», с ей исключительно
принадлежащею песней, суждением и даже с начатками всех почти наук. Сюда, то есть к
начаткам вот этих наук, а отчасти и вытекающей из них практики, принадлежит и «своя»
политика».
В этой художественной, с тонкой, добродушной иронией написанной картине дана
яркая и правдивая характеристика нашего студенчества и специально для его умственных
потребностей возникшей литературы. Но В. В. Розанов упустил из виду, что, выходя из
этой своеобразной младенческой культуры, русский интеллигент ни в какую другую
культуру не попадает и остается как бы в пустом пространстве. Для народа он – все-таки
«барин», а жить студенческой жизнью и после университета для огромного большинства
образованных людей, конечно, невозможно. И в результате вчерашний радикал и горячий
поклонник общественного блага отрекается сегодня от всяких идей и всякой
общественной работы. Пока он в университете, эта особая студенческая культура дает ему
как будто очень много, но чуть только он оставил университетскую скамью, он чувствует,
что не получил ничего.