просмотрела оригинальную русскую философию, равно как и философское содержание
великой русской литературы. Мыслитель такого калибра, как Чаадаев, совсем не был
замечен и не был понят даже теми, которые о нем упоминали. Казалось, были все
основания к тому, чтобы Вл. Соловьева признать нашим национальным философом,
чтобы около него создать национальную философскую традици
ю4[
4]. Ведь не может же
создаться эта традиция вокруг Когена, Виндельбанда или другого какого-нибудь немца,
чуждого русской душе. Соловьевым могла бы гордиться философия любой европейской
страны. Но русская интеллигенция Вл. Соловьева не читала и не знала, не признала его
своим. Философия Соловьева глубока и оригинальна, но она не
обосновывает .социализма, она чужда и народничеству и марксизму, не может быть
удобно превращена в орудие борьбы с самодержавием и потому не давала интеллигенции
подходящего «мировоззрения», оказалась чуждой, более далекой, чем «марксист»
Авенариус, «народник» Oг. Конт и др. иностранцы. Величайшим русским метафизикомг. Конт и др. иностранцы. Величайшим русским метафизиком
был, конечно, Достоевский, но его метафизика была совсем не по плечу широким слоям
русской интеллигенции, он подозревался во всякого рода «реакционностях», да и
действительно давал к тому повод. С грустью нужно сказать, что метафизический дух
великих русских писателей и не почуяла себе родным русская интеллигенция,
настроенная позитивно. И остается открытым, кто национальнее, писатели эти или
интеллигентский мир в своем господствующем сознании. Интеллигенция и Л. Толстого не
4[4] Истина не может быть национальною, истина всегда универсальна, но разные национальности
могут быть призваны к раскрытие отдельных сторон истины. Свойства русского национального духа
указуют на то, что мы приваны творить в области религиозной философии.
признала настоящим образом своим, но примирялась с ним за его народничество и одно
время подверглась духовному влиянию толстовства. В толстовстве была все та же вражда
к высшей философии, к творчеству, признание греховности этой роскоши.
Особенно печальным представляется мне упорное нежелание русской
интеллигенции познакомиться с зачатками русской философии. А русская философия не
исчерпывается таким блестящим явлением, как Вл. Соловьев. Зачатки новой философии,
преодолевающие европейский рационализм на почве высшего сознания, можно найти уже
у Хомякова. В стороне стоит довольно крупная фигура Чичерина, у которого многому
можно было бы поучиться. Потом Козлов, кн. С. Трубецкой, Лопатин, Н. Лосский,
наконец, мало известный В. Несмелов – самое глубокое явление, порожденное оторванной
и далекой интеллигентскому сердцу почвой духовных академий. В русской философии
есть, конечно, много оттенков, но есть и что-то общее, что-то своеобразное, образование
какой-то новой философской традиции, отличной от господствующих традиций
современной европейской философии. Русская философия в основной своей тенденции
продолжает великие философские традиции прошлого, греческие и германские, в ней жив
еще дух Платона и дух классического германского идеализма. Но германский идеализм
остановился на стадии крайней отвлеченности и крайнего рационализма, завершенного
Гегелем. Русские философы, начиная с Хомякова, дали острую критику отвлеченного
идеализма и рационализма Гегеля и переходили не к эмпиризму, не к неокритицизму, а к