«Буржуазную» науку он презирал, знакомился с нею лишь в той мере, насколько это
было необходимо для получения диплома, составлял планы обстоятельного
самообразования, – но в итоге не научился даже толково излагать свои мысли, не знает
азбуки физических наук, не знает географии своей родины, основных фактов русской
истории. И сама университетская жизнь с ее сходками, кассами, обществами – была ли
она настоящей общественной жизнью или хотя бы подготовительной школой к ней? Или,
быть может, вернее это было простое кипение, которое поглощало все время, давало
только видимость содержания? Вечная суетня не позволяла оставаться долго наедине с
самим собой, чтобы отдать себе отчет в своей жизни, в том, с каким багажом готовишься
встретить будущее. Кое-кто из студентов на этих сходках вырабатывает вкус к
ораторству, на них учится говорить и владеть толпой. Но все же эту школу никак нельзя
сравнить хотя бы с теми пробными парламентскими дебатами, которые в большом ходу в
английских школах, выработавших знаменитых английских дебатеров. Наша студенческая
толпа стадна и нетерпима; ее суждения упрощены и более опираются на страсть, чем на
разум. Популярные ораторы студенческих сходок всегда поражают убожеством мыслей и
скудостью, безобразностью своей речи. Они исходят из определенного канона, говорят
афоризмами и догматическими положениями. Для образной речи необходимо общение с
массой разнообразного люда, уменье наблюдать жизнь, понимать чужую мысль, чужое
чувство. Наши студенты-радикалы ничем этим не отличаются. Они живут в своем тесном
замкнутом кружке, вечно поглощенные его мелкими интересами, мелкими интригами.
Высокомерие, наблюдающееся уже у развитых гимназистов старших классов, у студентов
достигает огромных размеров. Все товарищи, не разделяющие воззрений их кружка,
клеймятся ими не только как тупицы, но и как бесчестные люди. Когда на их стороне
большинство, они обращаются с меньшинством, как с рабами, исключают представителей
его изо всех студенческих предприятий, даже из тех, которые преследуют исключительно
цели материальной взаимопомощи.
«Живущая в сознании студенчества односторонняя свобода горше всякого рабства, –
жалуется студент Вад. Левченко, горячая и искренняя статья которого о молодежи
(«Русская Мысль», 1908 г., 5) была от мечена почти всей нашей печатью. – Весь строй
студен ческой жизни проникнут отрицанием внутренней свободы. Ужасно не думать так,
как думает студенческая толпа! Вас сделают изгнанником, обвинят в измене, будут
считать врагом... Политические учения здесь берутся на веру, и среди исповедников их
беспощадно карается не-принятие или отречение от новой ортодоксальной церк-ви. Не
только частные мнения, но и научные положения подвергаются той же строгой цензуре.
Роль административных высылок играет в студенческой среде так называемый бойкот.
Того, кто является выразителем самостоятельной мысли, окружает и теснит глухая злоба.
Непроверенных слухов, клеветнических обвинений достаточно бывает тогда для того,
чтобы заклеймить человека, повинного в неугождении толпе. Общеизвестна
петербургская история с профессором Введенским. Этот после кончины князя С. Н.
Трубецкого едва ли не лучший русский учитель философии подвергся на высших женских
курсах и в университете самому жестокому гонению при отсутствии обвинений, сколько-
нибудь определенно формулированных... Известно, например, выражение курсистками
порицания проф. Сергеевичу за его взгляды; можно указать также на «бунт» едва