Обратите внимание на установившуюся у нас в общем мнении градацию «левости».
Что положено в ее основу? Почему социалисты-революционеры считаются «левее»
социал-демократов, особенно меньшевиков? почему большевики «левее» меньшевиков, а
анархисты и максималисты «левее» эс-эров? Ведь правы же меньшевики, доказывающие,
что в учениях и большевиков, и эс-эров, и анархистов много мелкобуржуазных элементов.
Ясно, что критерий «левости» лежит в другой области. «Левее» тот, кто ближе к смерти,
чья работа «опаснее» не для общественного строя, с которым идет борьба, а для самой
действующей личности. В общем, социалист-революционер ближе к виселице, чем
социал-демократ, а максималист и анархист еще ближе, чем социалисты-революционеры.
И вот это-то обстоятельство и оказывает магическое влияние на душу наиболее чутких
представителей русской интеллигентной молодежи. Оно завораживает их ум и парализует
совесть: все освящается, что заканчивается смертью, все дозволено тому, кто идет на
смерть, кто ежедневно рискует своей головой. Всякие возражения сразу пресекаются
одной фразой: в вас говорит буржуазный страх за свою шкуру.
Самые крайние и последовательные, максималисты, бросили в лицо даже
социалистам-революционерам упрек в кадетизме, в буржуазности, даже в реакционности
(см., например, брошюру максималистского теоретика Е. Тагина «Ответ Виктору
Чернову»). «Социализм в конечной цели, – говорит Е. Тагин, – ни для кого не опасен.
Буржуазные демократы легко могут сделаться еЁ (т. е. партии социалистов-
революционеров) идеологами и совратить ее с истинного пути... Мы повторяем:
крестьянин и рабочий, когда ты идешь бороться и умирать в борьбе, иди и борись и
умирай, но за свои права, за свои нужды». Вот в этом «иди и умирай» и лежит центр
тяжести.
Принцип «иди и умирай!», пока он руководил поступками немногих, избранных
людей, мог еще держать их на огромной нравственной высоте, но, когда круг
«обреченных» расширился, внутренняя логика неизбежно должна была привести к тому,
что в России и случилось: ко всей этой грязи, убийствам, грабежам, воровству, всяческому
распутству и провокации. Не могут люди жить одной мыслью о смерти и критерием всех
своих поступков сделать свою постоянную готовность умереть. Кто ежеминутно готов
умереть, для того, конечно, никакой ценности не могут иметь ни быт, ни вопросы
нравственности, ни вопросы творчества и философии сами по себе. Но ведь это есть не
что иное, как самоубийство, и бесспорно, что в течение многих лет русская интеллигенция
являла собой своеобразный монашеский орден людей, обрекших себя на смерть, и притом
на возможно быструю смерть. Если цель состоит в принесении себя в жертву, то какой
смысл выжидать зрелого возраста? Не лучше ли подвинуть на жертву молодежь, благо
она более возбудима? Если эта «обреченность» и придавала молодежи особый
нравственный облик, то ясно все-таки, что построить жизнь на идеале смерти нет никакой
возможности. Понятно, что я говорю пока только о тех интеллигентах, у которых слово не
расходилось с делом. Нравственное положение множества остальных, которые
«сочувствовали» и даже подталкивали, но сами на смерть не шли, было, без сомнения,
трагическим и ужасным. Не мудрено, что «раскаяние», «самообличение» и проч., и проч.
составляют постоянную принадлежность русского интеллигента, особенно в периоды
специфического возбуждения. Само собою понятно, что человек, сознающий, что он «не