имеет права жить», чувствующий постоянный разлад между своими словами, идеями и
поступками, не мог создать достойных форм человеческой жизни, не мог явиться
истинным вождем своего народа. Но и люди бесконечно искренние, кровью
запечатлевшие свою искренность, тоже не могли сыграть такой роли: ибо они учили не
жить, а только умирать.
Все, конечно, имеет свои причины. И психическое состояние русской интеллигенции
имеет свои глубокие исторические причины. Но одно из двух: либо всей России суждено
умереть и погибнуть и нет средств спасения, либо в этой основной и, по моему мнению,
глубочайшей черте психического склада русской интеллигенции должен произойти
коренной перелом, всесторонний переворот. Вместо любви к смерти основным мотивом
деятельности должна стать любовь к жизни, общей с миллионами своих соотчичей.
Любовь к жизни вовсе не равносильна страху смерти. Смерть неизбежна, и надо учить
людей встречать ее спокойно и с достоинством. Но это совершенно другое, чем учить
людей искать смерти, чем ценить каждое, деяние, каждую мысль с той точки зрения,
грозит ли за нее смерть или нет. В этой повышенной оценке смерти не скрывается ли тоже
своеобразный страх ее?
Глубокое идейное брожение охватило теперь русское образованное общество. Оно
будет плодотворным и творческим только в том случае, если родит новый идеал,
способный пробудить в русском юношестве любовь к жизни.
В этом – основная задача нашего времени. Огромное большинство нашей средней
интеллигенции все-таки живет и хочет жить, но в душе своей исповедует, что свято
только стремление принести себя в жертву. В этом – трагедия русской интеллигенции.
Глубокий духовный разлад в связи с ее некультурностью, необразованностью, в связи со
многими отрицательными сторонами, порожденными веками рабства и отсутствием
серьезного воспитания, и сделали нашу среднюю интеллигенцию столь бессильной и
малополезной народу. Интеллигенты, кончающие курс школы и вступающие в
практическую жизнь, идейно и духовно не переходят в иную, высшую плоскость.
Напротив, сплошь и рядом они отрекаются от всяких духовных интересов.
Для неотрекающихся идеалом остается – смерть, та революционная работа, которая
ведет к этому. При свете этого идеала всякие заботы обустройстве своей личной жизни, об
исполнении взятого на себя частного и общественного дела, о выработке реальных норм
для своих отношений к окружающим – провозглашаются делом буржуазным. Человек
живет, женится, плодит детей – что поделать! – это неизбежная, но маленькая частность,
которая, однако, не должна отклонять от основной задачи. Тоже самое и по отношению к
«службе» – она необходима для пропитания, если интеллигент не может сделаться
«профессиональным революционером», живущим на средства-организации...
Нередко делаются попытки отождествить современных революционеров с древними
христианскими мучениками. Но душевный тип тех я других совершенно различен.
Различны и культурные плоды, рождаемые ими «Ибо мы знаем, – писал апостол Павел (2-
е поел. к Коринфянам, гл. 5-я), – что когда земной наш дом, эта хижина разрушится, мы
имеем от Бога жилище на небесах, дом нерукотворенный, вечный». Как известно, среди
христианских мучеников было много людей зрелого и пожилого возраста, тогда как среди
современных активных русских революционеров, кончающих жизнь на эшафоте, люди,
перешагнувшие за тридцать пять – сорок лет, встречаются очень редко, как исключение. В