мертвой, отравленной истины.
пробуждение дремлющих духов требует не только политического освобождения, но и
освобождения от гнетущей власти политики, той эмансипации мысли, которую до сих пор
трудно было встретить у наших политических освободителе
й6[
6]. Русская интеллигенция
была такой, какой ее создала русская история, в ее психическом укладе отразились грехи
нашей болезненной истории, нашей исторической власти и вечной нашей реакции.
Застаревшее самовластие исказило душу интеллигенции, поработило ее не только внешне,
но и внутренне, так как отрицательно определило все оценки интеллигентской души. Но
недостойно свободных существ во всем всегда винить внешние силы и их виной себя
оправдывать. Виновата и сама интеллигенция: атеистичность ее сознания есть вина ее
воли, она сама избрала путь человеко-поклонства и этим исказила свою душу, умертвила в
себе инстинкт истины. Только сознание виновности нашей умопостигаемой воли может
привести нас к новой жизни. Мы освободимся от внешнего гнета лишь тогда, когда
освободимся от внутреннего рабства, т.е. возложим на себя ответственность и перестанем
во всем винить внешние силы. Тогда народится новая душа интеллигенции.
Сергей Николаевич Булгаков
ГЕРОИЗМ И ПОДВИЖНИЧЕСТВО
(Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции)
I
Россия пережила революцию. Эта революция не дала того, чего от нее ожидали.
Положительные приобретения освободительного движения все еще остаются, по мнению
многих, и по сие время по меньшей мере проблематичными. Русское общество,
истощенное предыдущим напряжением и неудачами, находится в каком-то оцепенении,
апатии, духовном разброде, унынии. Русская государственность не обнаруживает пока
признаков обновления и укрепления, которые для нее так необходимы, и, как будто в
сонном царстве, все опять в ней застыло, скованное неодолимой дремой. Русская
гражданственность, омрачаемая многочисленными смертными казнями, необычайным
ростом преступности и общим огрубением нравов, пошла положительно назад. Русская
литература залита мутной волной порнографии и сенсационных изделий. Есть от чего
прийти в уныние и впасть в глубокое сомнение относительно дальнейшего будущего
России. И во всяком случае, теперь, после всего пережитого, невозможны уже как
наивная, несколько прекраснодушная славянофильская вера, так и розовые утопии
старого западничества. Революция поставила под вопрос самую жизнеспособность
русской гражданственности и государственности; не посчитавшись с этим историческим
опытом, с историческими уроками революции, нельзя делать никакого утверждения о
России, нельзя повторять задов ни славянофильских, ни западнических.
После кризиса политического наступил и кризис духовный, требующий глубокого,
сосредоточенного раздумья, самоуглубления, самопроверки, самокритики. Если русское
общество действительно еще живо и жизнеспособно, если оно таит в себе семена
будущего, то эта жизнеспособность должна проявиться прежде всего и больше всего в
готовности и способности учиться у истории. Ибо история не есть лишь хронология,
отсчитывающая чередование событий, она есть жизненный опыт, опыт добра и зла,
составляющий условие духовного роста, и ничто так не опасно, как мертвенная
неподвижность умов и сердец, косный консерватизм, при котором довольствуются