освободительного движения. Вторым, внутренним фактором, определяющим характер
нашей интеллигенции, является ее особое мировоззрение и связанный с ним ее духовный
склад. Характеристике, и критике этого мировоззрения всецело и будет посвящен этот
очерк.
Я не могу не видеть самой основной особенности .интеллигенции в ее отношении к
религии. Нельзя понять также и основных особенностей русской революции, если не
держать в центре внимания этого отношения интеллигенции к религии. Но и историческое
будущее России также стягивается в решении вопроса, как самоопределится
интеллигенция в отношении к религии, останется ли она в прежнем, мертвенном,
состоянии или же в этой области нас ждет еще переворот, подлинная революция в умах и
сердцах.
II
Многократно указывалось (вслед за Достоевским), что в духовном облике русской
интеллигенции имеются черты религиозности, иногда приближающиеся даже к
христианской. Свойства эти воспитывались, прежде всего, ее внешними историческими
судьбами: с одной стороны – правительственными преследованиями, создававшими в ней
самочувствие мученичества и исповедничества, с другой – насильственной
оторванностью от жизни, развивавшей мечтательность, иногда прекраснодушие, утопизм,
вообще недостаточное чувство действительности. В связи с этим находится та ее черта,
что ей остается психологически чуждым – хотя, впрочем, может быть, только пока –
прочно сложившийся «мещанский» уклад жизни 3ападной Европы, сего повседневными
добродетелями, с его трудовым интенсивным хозяйством, но и с его бескрылостью,
ограниченностью. Классическое выражение духовного столкновения русского
интеллигента с европейским мещанством мы имеем в сочинениях Герцен
а8[
2]. Сродные
8[2] Ср. Об этом мой очерк «Душевная драма Герцена» в сборнике «От марксизма к идеализму» и в
отдельном издании.
настроения не раз выражались и в новейшей русской литературе. Законченность,
прикрепленность к земле, духовная ползучесть этого «быта претит русскому
интеллигенту, хотя мы все знаем, насколько ему надо учиться, по крайней мере технике
жизни и труда, у западного человека. В свою очередь, и западной буржуазии
отвратительна и непонятна эта бродячая Русь, эмигрантская вольница, питающаяся еще
вдохновениями Стеньки Разина и Емельки Пугачева, хотя бы и переведенными на
современный революционный жаргон, и в последние годы этот духовный антагонизм
достиг, по-видимому, наибольшего напряжения.
Если мы попробуем разложить эту «антибуржуазность» русской интеллигенции, то
она окажется mixtum cии. Это давно желанное и радостное возрождение,oт уроков жизни, в тайной надежде на новыйmpoт уроков жизни, в тайной надежде на новыйsitum составленным из очень различных элемент тов. Есть
здесь и доля наследственного барства, свободного в ряде поколений от забот о хлебе
насущном и вообще от будничной, «мещанской» стороны жизни. Есть значительная доза
просто некультурности, непривычки к упорному, дисциплинированному труду и
размеренному укладу жизни. Но есть, несомненно, и некоторая, впрочем, может быть, и
не столь большая, доза бессознательно-религиозного отвращения к духовному мещанству,
к «царству от мира сего», с его успокоенным самодовольством.
Известная неотмирность, эсхатологическая мечта о Граде Божием, о грядущем
царстве правды (под разными социалистическими псевдонимами) и затем стремление к
опасению человечества – если не от греха, то от страданий – составляют, как известно,