почувствовала себя призванной сыграть роль Провидения относительно своей родины.
Она сознавала себя единственной носительницей света и европейской образованности в
этой стране, где все, казалось ей, было охвачено непроглядной тьмой, все было столь
варварским и ей чуждым. Она признала себя духовным ее опекуном и решила ее спасти,
как понимала и как умела.
Интеллигенция стала по отношению к русской истории и современности в позицию
героического вызова и героической борьбы, опираясь при этом на свою самооценку.
Героизм –
вот то слово, которое выражает, по моему мнению, основную сущность
интеллигентского мировоззрения и идеала, притом героизм самообожения. Вся экономия
ее душевных сил основана на этом самочувствии.
Изолированное положение интеллигента в стране, его оторванность от почвы,
суровая историческая среда, отсутствие серьезных знаний и исторического опыта, все это
взвинчивало психологию этого героизма. Интеллигент, особенно временами, впадал в
состояние героического экстаза, с явно истерическим оттенком. Россия должна быть
спасена, и спасителем ее может и должна явиться интеллигенция вообще и даже имярек в
частности, и помимо его нет спасителя и нет опасения. Ничто так не утверждает
психологии героизма, как внешние преследования, гонения, борьба с ее перипетиями,
опасность и даже погибель. И – мы знаем – русская история не скупилась на это, русская
интеллигенция развивалась и росла в атмосфере непрерывного мученичества, и нельзя не
преклониться перед святыней страданий русской интеллигенции. Но и преклонение перед
этими, страданиями в их необъятном прошлом и тяжелом настоящем, перед этим
«крестом» вольным или невольным, не заставит молчать о том, что все-таки остается
истиной, о чем нельзя молчать хотя бы во имя пиетета перед мартирологом
интеллигенции.
Итак, страдания и гонения больше всего канонизируют героя и в его собственных
глазах, и для окружающих. И так как, вследствие печальных особенностей русской жизни,
такая участь постигает его нередко уже в юном возрасте, то и самосознание это: тоже
появляется рано, и дальнейшая жизнь тогда является лишь последовательным развитием в
принятом направлении. В литературе и из собственных наблюдений каждый без труда
найдет много примеров тому, как, с одной стороны полицейский режим калечит людей,
лишая их возможности полезного труда, и как, с другой стороны, он содействует
выработке особого духовного аристократизма, так сказать, патентованного героизма, у его
жертв. Горько думать, как много отраженного влияния полицейского режима в
психологии русского интеллигентского героизма, как велико было это влияние не на
внешние только судьбы людей, но и на их души, на их мировоззрение. Во всяком случае,
влияние западного просветительства, религии человекобожества и самообожения нашли в
русских условиях жизни неожиданного, но могучего союзника. Если юный интеллигент –
скажем, студент или курсистка – еще имеет сомнение в том, что он созрел уже для
исторической миссии спасителя отечества, то признание этой зрелости со стороны
министерства внутренних дел обычно устраняет и эти сомнения. Превращение русского
юноши или вчерашнего обывателя в тип героический по внутренней работе, требующейся
для этого, есть несложный, большею частью кратковременный процесс усвоения
некоторых догматов религии человекобожества и quasi-научной «программы» какой-либо