интеллигенция живет в атмосфере ожидания социального чуда, всеобщего катаклизма, в
эсхатологическом настроени
и10[
4].
9[3] Рознь наблюдается, конечно, и в истории христианских и иных религиозных сект и исповеданий.
До известной степени и здесь наблюдается психология героизма, но эти распри имеют однако и свои
специальные причины, с нею несвязанные.
10[4] Нет нужды показывать, насколько эта атеистическая эсхатология отличается от христианской
эсхатологии.
Героизм стремится к спасению человечества своими силами и притом внешними
средствами; отсюда исключительная оценка героических деяний, в максимальной степени
воплощающих программу максимализма». Нужно что-то сдвинуть, совершить что-то
свыше сил, отдать при этом самое дорогое, свою жизнь, – такова заповедь героизма. Стать
героем, а вместе и спасителем человечества можно героическим деянием, далеко
выходящим за пределы обыденного долга. Эта мечта, живущая в интеллигентской душе,
хотя выполнимая лишь для единиц, служит общим масштабом в суждениях, критерием
для жизненных оценок. Совершить такое деяние и необыкновенно трудно, ибо требует
побороть сильнейшие инстинкты привязанности к жизни и страха, и необыкновенно
просто, ибо для этого требуется волевое усилие на короткий сравнительно период
времени, а подразумеваемые или ожидаемые результаты этого считаются так велики.
Иногда стремление уйти из жизни вследствие неприспособленности к ней, бессилия нести
жизненную тягость сливается до неразличимости с героическим самоотречением, так что
невольно спрашиваешь себя: героизм это или самоубийство? Конечно, интеллигентские
святцы могут назвать много таких героев, которые всю свою жизнь делали подвигом
страдания и длительного волевого напряжения, однако, несмотря на различия, зависящие
от силы отдельных индивидуальностей, общий тон здесь остается тот же.
Очевидно, такое мироотношение гораздо более приспособлено к бурям истории,
нежели к ее затишью, которое томит героев. Наибольшая возможность героических
деяний, иррациональная «приподнятость настроения», экзальтированность, опьянение
борьбой, создающее атмосферу некоторого героического авантюризма, – все это есть
родная стихия героизма. Поэтому так и велика сила революционного романтизма среди
нашей интеллигенции, ее пресловутая «революционность». Не надо забывать, что понятие
революции есть отрицательное, оно не имеет самостоятельного содержания, а
характеризуется лишь отрицанием ею разрушаемого, поэтому пафос революции есть
ненависть и разрушение. Но еще один из крупнейших русских интеллигентов, Бакунин,
формулировал ту мысль, что дух разрушающий есть вместе с тем и дух созидающий, и эта
вера есть основной нерв психологии героизма. Она упрощает задачу исторического
строительства, ибо при таком понимании для него требуются прежде всего крепкие
мускулы и нервы, темперамент и смелость, и, обозревая хронику русской революции, не
раз вспоминаешь об этом упрощенном понимании...
Психологии интеллигентского героизма больше всего импонируют такие
общественные группы и внешние положения, при которых он наиболее естествен во всей
последовательности прямолинейного максимализма. Самую благоприятную комбинацию
этих условий представляет у нас учащаяся молодежь. Благодаря молодости с ее
физиологией и психологией, недостатку жизненного опыта и научных знаний,