заменяемому пылкостью и самоуверенностью, благодаря привилегированности
социального положения, не доходящей, однако, до буржуазной замкнутости западного
студенчества, наша молодежь выражает с наибольшей полнотой тип героического
максимализма. И если в христианстве старчество является естественным воплощением
духовного опыта и руководительства, то относительно нашей интеллигенции такую роль
естественно заняла учащаяся молодежь. Д у х о в н а я п э д о к р а т и я
11[
5] – есть
величайшее зло нашего общества, а вместе и симптоматическое проявление
интеллигентского героизма, его основных черт, но в подчеркнутом и утрированном виде.
Это уродливое соотношение, при котором оценки и мнения «учащейся молодежи»
оказываются руководящими для старейших, перевертывает вверх ногами естественный
порядок вещей и в одинаковой степени пагубно и для тех, и для других. Исторически эта
духовная гегемония стоит в связи с той действительно передовой ролью, которую играла
учащаяся молодежь с своими порывами в русской истории, психологически же это
объясняется духовным складом интеллигенции, остающейся на всю жизнь – в наиболее
живучих и ярких своих представителях – тою же учащеюся молодежью в своем
11[5] Пэдократия – господство детей.
мировоззрении. Отсюда то глубоко прискорбное и привычное равнодушие и, что гораздо
хуже, молчаливое или даже открытое одобрение, с которым у нас смотрят, как наша
молодежь без знаний, без опыта, но с зарядом интеллигентского героизма берется за
серьезные, опасные по своим последствиям социальные опыты и, конечно, этой своей
деятельностью только усиливает реакцию. Едва ли в достаточной мере обратил на себя
внимание и оценен факт весьма низкого возрастного состава групп с наиболее
максималистскими действиями и программами. И, что гораздо хуже, это многие находят
вполне в порядке вещей. «Студент» стало нарицательным именем интеллигента в дни
революции.
Каждый возраст имеет свои преимущества, и их особенно много имеет молодость с
Таящимися в ней силами. Кто радеет о будущем, тот больше всего озабочен молодым
поколением. Но находиться от него в духовной зависимости, заискивать передним,
прислуживаться к его мнению, брать его за критерий, – это свидетельствует о духовной
слабости общества. Во всяком случае, остается сигнатурой целой исторической полосы и
всего душевного уклада интеллигентского героизма, что идеал христианского святого,
подвижника здесь сменился образом революционного студента.
IV
С максимализмом целей связан и максимализм средств, так прискорбно
проявившийся о последние годы. В этой неразборчивости средств, в этом героическом
«все позволено» (предуказанном. Достоевским еще в «Преступлении и наказании» и в
«Бесах») сказывается в наибольшей степени человекобожеская природа интеллигентского
героизма, присущее ему самообожение, поставление себя вместо Бога, вместо
Провидения, и это не только в целях и планах, но и путях и средствах осуществления. Я
осуществляю свою идею и ради нее освобождаю себя от уз обычной морали, я разрешаю
себе право не только на имущество, но и на жизнь и смерть других, если это нужно для
моей идеи. В каждом максималисте сидит такой маленький Наполеон от социализма или
анархизма. Аморализм или, по старому выражению, нигилизм есть необходимое
последствие самообожения, здесь подстерегает его опасность саморазложения, ждет