неизбежный провал. И те горькие разочарования, которые многие пережили в революции.
та неизгладимая из памяти картина своеволия, экспроприаторства, массового террора, все
это явилось не случайно, но было раскрытием тех духовных потенций, которые
необходимо таятся в психологии самообожени
я12[
6].
Подъем героизма в действительности доступен лишь избранным натурам и притом в
исключительные моменты истории, между тем жизнь складывается из повседневности, а
интеллигенция состоит не из одних только героических натур. Без действительного
геройства или возможности его проявления героизм превращается в претензию, в
вызывающую позу, вырабатывается особый дух героического ханжества и
безответственного критиканства, всегдашней «принципиальной» оппозиции,
преувеличенное чувство своих прав и ослабленное сознание обязанностей и вообще
личной ответственности. Самый ординарный обыватель, который нисколько не выше, а
иногда и ниже окружающей среды, надевая интеллигентский мундир, уже начинает
относиться к ней с высокомерием. Особенно ощутительно это зло в жизни нашей
провинции. Самообожение в кредит, не всегда делающее героя, способно воспитывать
аррогантов. Благодаря ему человек лишается абсолютных норм и незыблемых начал
личного и социального поведения, заменяя их своеволием или самодельщиной. Нигилизм,
поэтому, есть страшный бич, ужасная духовная язва, разъедающая наше общество.
Героическое «все позволено» незаметно подменяется просто беспринципностью во всем,
что касается личной жизни, личного поведения, чем наполняются житейские будни. В
12[6] Разоблачения, связанные с именем Азефа, раскрыли, как далеко может идти при героическом
максимализме эта неразборчивость в средствах, при которой перестаешь уже различать, где кончается
революционер и начинается охранник или провокатор.
этом заключается одна из важных причин, почему у нас при таком обилии героев так мало
просто порядочных, дисциплинированных, трудоспособных людей, и та самая
героическая молодежь, по курсу которой определяет себя старшее поколение, в жизни так
незаметно и легко обращается или в «лишних людей», или же в чеховские и гоголевские
типы и кончает вином и картами, если только не хуже. Пушкин с своей правдивостью
гения приподнимает завесу над возможным будущим трагически и. безвременно
погибшего Ленского и усматривает за нею весьма прозаическую картину. Попробуйте
мысленно сделать то же относительно иного юноши, окруженного теперь ореолом героя,
и представить его просто в роли работника после того, как погасла аффектация героизма,
оставляя в душе пустоту нигилизма. Недаром интеллигентский поэт Некрасов, автор
«Рыцаря на час», так чувствовал, что ранняя смерть есть Лучший апофеоз
интеллигентского героизма.
Не рыдай так безумно над ним;
Хорошо умереть молодым!
Беспощадная пошлость ни тени
Положить не успела на нем и т. д.
Из этой же героической аффектации, поверхностной и непрочной, объясняется
поразительная неустойчивость интеллигентских вкусов, верований, настроений,
меняющихся по прихоти моды. Многие удивленно стоят теперь перед переменой
настроений, совершившейся на протяжении последних лет, от настроения героически
революционного к нигилистическому и порнографическому, а также пред этой эпидемией
самоубийств, которую ошибочно объяснять только политической реакцией и тяжелыми