обязанностях и их строгом, неукоснительном исполнении. Конечно, и определение, и
исполнение этих обязанностей требует иногда не меньшей широты кругозора и знания,
чем та, на какую притязает интеллигентский героизм. Однако внимание здесь
сосредоточивается на сознании личного долга и его исполнения, на самоконтроле, и это
перенесение центра внимания на себя и свои обязанности, освобождение от фальшивого
самочувствия непризванного спасителя мира и неизбежно связанной с ним гордости
оздоровляет душу, наполняя ее чувством здорового христианского смирения. К этому
духовному самоотречению, к жертве своим гордым интеллигентским «я» во имя высшей
святыни призывал Достоевский русскую интеллигенцию в своей пушкинской речи:
«Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость... Победишь себя,
усмиришь себя, – и станешь свободен, как никогда и не воображал себе, и начнешь
великое дело и других свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь
твоя
»... 14[
8]
Нет слова более непопулярного в интеллигентской среде, чем
смирение,
мало
найдется понятий, которые подвергались бы большему непониманию и извращению, о
которые так легко могла бы точить зубы интеллигентская демагогия, и это, пожалуй,
лучше всего свидетельствует о духовной природе интеллигенции, изобличает ее
горделивый, опирающийся на самообожение героизм. В то же время смирение есть, по
единогласному свидетельству Церкви, первая и основная христианская добродетель, но
даже и вне христианства оно есть качество весьма ценное, свидетельствующее, во всяком
случае, о высоком уровне духовного развития. Легко понять и интеллигенту, что,
например, настоящий ученый, по мере углубления и расширения своих знаний, лишь
острее чувствует бездну своего незнания, так что успехи знания сопровождаются для него
увеличивающимся пониманием своего незнания, ростом интеллектуального смирения, как
это и подтверждают биографии великих ученых. И наоборот, самоуверенное
самодовольство или надежда достигнуть своими силами полного удовлетворяющего
знания есть верный и непременный симптом научной незрелости или просто молодости.
То же чувство глубокой неудовлетворенности своим творчеством, несоответствие
его идеалам красоты, задачам искусства отличает и настоящего художника, для которого
труд его неизбежно становится мукой, хотя в нем он только и находит свою жизнь. Без
этого чувства вечной неудовлетворенности своими творениями, которое можно назвать
смирением перед красотой, нет истинного художника.
13[7] Карлейль в своей книге «Герои и героическое в истории» под именем героизма описывает
духовный склад, который, по принятой нами терминологии, приближается к типу подвижничества и, во
всяком случае, значительно отличается от атеистического героизма.
14[8] Собр.соч. Ф.М.Достоевского, изд. 6-е, т. XII, стр. 425.
То же чувство ограниченности индивидуальных сил пред расширяющимися
задачами охватывает и философского мыслителя, и государственного деятеля, и
социального политика и т. д.
Но если естественность и необходимость смирения сравнительно легко понять в
этих частных областях человеческой деятельности, то почему же так трудно оказывается
это относительно центральной области духовной жизни, именно – нравственно-
религиозной самопроверки? Здесь-то и обнаруживается решающее значение того или