иного высшего критерия, идеала для личности: дается ли этот критерий самопроверки
образом совершенной Божественной личности, воплотившейся во Христе, или же
самообожествившимся человеком в той или иной его земной ограниченной оболочке
(человечество, народ, пролетариат, сверхчеловек), т. е. в конце концов своим же
собственным «я», но ставшим пред самим собой в героическую позу. Изощряющийся
духовный взор подвижника в ограниченном, искаженном грехом и страстями человеке и
прежде всего в себе самом открывает все новые несовершенства, чувство расстояния от
идеала увеличивается, другими словами, нравственное развитие личности сопровождается
увеличивающимся сознанием своих несовершенств. или, что то же, выражается в
смирении перед Богом и в «хождении пред Богом» (как это и разъясняется постоянно в
церковной, святоотеческой литературе). И эта разница между героической и христианской
самооценкой проникает во все изгибы души, во все ее самочувствие.
Вследствие отсутствия идеала личности (точнее, его извращения), все, что касается
религиозной культуры личности, ее выработки, дисциплины, неизбежно остается у
интеллигенции в полной запущенности. У нее отсутствуют те абсолютные нормы и
ценности, которые для этой культуры необходимы и даются только в религии. И прежде
всего, отсутствует понятие греха и чувство греха, настолько, что слово грех звучит для
интеллигентского уха так же почти дико и чуждо, как смирение. Вся сила греха,
мучительная его тяжесть, всесторонность и глубина его влияния на всю человеческую
жизнь, словом – вся трагедия греховного состояния человека, исход из которой в
предвечном плане Божием могла дать только Голгофа, все это остается вне поля сознания
интеллигенции, находящейся как бы в религиозном детстве, не выше греха, но ниже его
сознания. Она уверовала, вместе с Руссо и со всем просветительством, что естественный
человек добр по природе своей и что учение о первородном грехе и коренной порче
человеческой природы есть суеверный миф, который не имеет ничего соответствующего в
нравственном опыте. Поэтому вообще никакой особой заботы о культуре личности (о
столь презренном «самоусовершенствовании») быть не может и не должно, а вся энергия
должна быть целиком расходуема на борьбу за улучшение среды. Объявляя личность
всецело ее продуктом, этой же самой личности предлагают и улучшать эту среду, подобно
барону Мюнхгаузену, вытаскивающему себя из болота за волосы.
Этим отсутствием чувства греха и хотя бы некоторой робости перЁд ним
объясняются многие черты душевного и жизненного уклада интеллигенции и – увы! –
многие печальные стороны и события нашей революции, а равно и наступившего после
нее духовного маразма. Многими пикантными кушаньями со стола западной цивилизаций
кормила и кормит себя наша интеллигенция, вконец расстраивая свой и без того
испорченный желудок; не пора ли вспомнить о простой, Грубой, но безусловно здоровой
и питательной пище, о старом Моисеевом десятисловии, а затем дойти и до Нового
Завета!..
Героический максимализм целиком проецируется вовне, в достижении внешних
целей; относительно личной жизни, вне героического акта и всего с ним связанного, он
оказывается минимализмом, т. е. просто оставляет ее вне своего внимания. Отсюда и
проистекает непригодность его для выработки устойчивой, дисциплинированной,