работоспособной личности, держащейся на своих ногах, а не на волне общественной
истерики, которая затем сменяется упадком. Весь тип интеллигенции определяется этим
сочетанием минимализма и максимализма, при котором максимальные притязания могут
выставляться при минимальной подготовке личности как в области науки, так и
жизненного опыта, и самодисциплины, что так рельефно выражается в
противоестественной гегемонии учащейся молодежи, в нашей духовной педократии.
Иначе воспринимается мир христианским подвижничеством. Я не буду много
останавливаться на выяснении того, что является целью мирового и исторического
развития в атеистической и христианской вере: в первой – счастье последних поколений,
торжествующих на костях и крови своих предков, однако в свою очередь тоже
подлежащих неумолимому року смерти (не говоря уже о возможности стихийных
бедствий), во второй – вера во всеобщее воскресение, новую землю и новое небо, когда
«будет Бог все во всем».
Очевидно, никакой позитивно-атеистический максимализм в своей вере даже
отдаленно не приближается к христианскому учению. Но не эта сторона дела нас здесь
интересует, а то, как преломляется то и другое учение в жизни личности и ее психологии.
И в этом отношении, в полной противоположности гордыне интеллигентского героизма,
христианское подвижничество есть прежде всего максимализм в личной жизни, в
требованиях, предъявляемых к самому себе; напротив, острота внешнего максимализма
здесь совершенно устраняется. Христианский герой или подвижник (по нашей, конечно,
несколько условной терминологии), не ставя себе задач Провидения и не связывая, стало
быть, с своим, да и чьим бы то ни было индивидуальным усилием судеб истории и
человечества, в своей деятельности, видит прежде всего исполнение своего долга пред
Богом, божьей заповеди, к нему обращенной. Ее он обязан исполнять с наибольшей
полнотой, а равно, проявить возможную энергию и самоотверженность при отыскании
того, что составляет его дело и обязанность; в известном смысле он также должен
стремиться к максимализму действий, но совершенно в ином смысле. Одно из наиболее
обычных недоразумений относительно смирения (впрочем, выставляемое не только boт уроков жизни, в тайной надежде на новыйna,
но и mа-la fide) состоит в том, что христианское смирение, внутренний и незримый подвиг
борьбы с самостью, с своеволием, с самообожением, истолковывается непременно как
внешняя пассивность, как примирение со злом, как бездействие и даже
низкопоклонничеств
о15[
9] или же как неделание во внешнем смысле, причем христианское
подвижничество смешивается с одною из многих его форм, хотя и весьма важною, именно
– с монашеством. Но подвижничество, как внутреннее устроение личности, совместимо со
всякой внешней деятельностью, поскольку она не противоречит его принципам.
Особенно охотно противопоставляют христианское смирение «революционному»
настроению. Не входя в этот вопрос подробно, укажу, что революция, т. е. известные
политические действия, сама по себе еще не предрешает вопроса о том духе и идеалах,
которые ее вдохновляют. Выступление Дмитрия Донского по благословению
преподобного Сергия против татар есть действие революционное в политическом смысле,
как восстание против законного правительства, но в то же время, думается мне, оно было
в душах участников актом христианского подвижничества, неразрывно связанного с