подвигом смирения. И напротив, новейшая революция, как основанная на атеизме, по
духу своему весьма далека не только от христианского смирения, но и христианства
вообще. Подобным же образом существует огромная духовная разница между
пуританской английской революцией и атеистической французской, как и между
Кромвелем и Маратом или Робеспьером, между Рылеевым и вообще верующими из
декабристов и позднейшими деятелями революции.
Фактически, при наличности соответствующих исторических обстоятельств,
конечно, отдельные деяния, именуемые героическими, вполне совместимы с психологией
христианского подвижничества, – но они совершаются не во имя свое, а во имя Божие, не
15[9] Конечно, все допускает подделку и искажение, и именем смирения прикрываются и
прикрывались черты, на самом деле ничего общего с ним не имеющие, в частности – трусливое и
лицемерное низкопоклонничество (также точно, как интеллигентским героизмом и революционностью
прикрывается нередко распущенность и хулиганство). Чем ыше добродетель, тем злее ее каррикатуры и
искажение. Но не по ним же следует судить о существе ее.
героически, но подвижнически, и даже при внешнем сходстве с героизмом их религиозная
психология все же остается от него отлична. «Царство небесное берется силою, и
употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11, 2); от каждого требуется «усилие»,
максимальное напряжение его сил для осуществления добра, но и такое усилие не дает
еще права на самочувствие героизма, на духовную гордость, ибо оно есть лишь
исполнение долга: «когда исполните все поведенное вам, говорите: мы рабы ничего не
стоющие, потому что сделали то, что должны были сделать» (Лк. 17,10).
Христианское подвижничество есть непрерывный самоконтроль, борьба с низшими,
греховными сторонами своего я, аскеза духа. Если для героизма характерны вспышки,
искание великих деяний, то здесь, напротив, нормой является ровность течения,
«мерность», выдержка, неослабная самодисциплина, терпение и выносливость, – качества,
как раз отсутствующие у интеллигенции. Верное исполнение своего долга, несение
каждым своего креста, отвергнувшись себя (т. е. не во внешнем только смысле, но и еще
более во внутреннем), с предоставлением всего остального Промыслу, – вот черты
истинного подвижничества. В монастырском обиходе есть прекрасное выражение для
этой религиозно-практической идеи:
послушание.
Так называется всякое занятие,
назначаемое иноку, все равно, будет ли это ученый труд или самая грубая физическая
работа, раз оно исполняется во имя религиозного долга. Это понятие может быть
распространено и за пределы монастыря и применено ко всякой работе, какова бы она ни
была. Врач и инженер, профессор и политический деятель, фабрикант и его рабочий
одинаково при исполнении своих обязанностей могут руководствоваться не своим
личным интересом, духовным или материальным – все равно, но совестью, велениями
долга, нести послушание. Эта дисциплина послушания, «светский аскетизм» (по
немецкому выражению: «imnerweltlicии. Это давно желанное и радостное возрождение,he Askese»), имела огромное влияние для выработки
личности и в Западной Европе в разных областях труда, и эта выработка чувствуется до
сих пор.
Оборотной стороной интеллигентского максимализма является историческая
нетерпеливость, недостаток исторической трезвости, стремление вызвать социальное