которых является, как мы видели, атеизм, в сущности отличается от христианства только
религиозной неосознанностью. Достаточно будто бы имя Маркса или Михайловского
заменить именем Христа, а «Капитал» Евангелием или, еще лучше, Апокалипсисом (по
удобству его цитирования), или можно даже ничего не менять, а нужно лишь еще усилить
революционность интеллигенции и продолжить интеллигентскую революцию, и тогда из
нее родится новое религиозное сознание (как будто уже не было в истории примера
достаточно продолженной интеллигентской революции, с обнаружением всех ее
духовных потенций, именно – великой французской революции). Если до революции еще
легко было смешивать страдающего и преследуемого интеллигента, несущего на плечах
героическую борьбу с бюрократическим абсолютизмом, с христианским мучеником, то
после духовного самообнажения интеллигенции во время революции это стало гораздо
труднее.
В настоящее время можно также наблюдать особенно характерную для нашей эпохи
интеллигентскую подделку под христианство, усвоение христианских слов и идей при
сохранении всего духовного облика интеллигентского героизма. Каждый из нас,
христианин из интеллигентов, глубоко находит у себя эту духовную складку. Легче всего
интеллигентскому героизму, переоблачившемуся в христианскую одежду и искренно
принимающему свои интеллигентские переживания и привычный героический пафос за
христианский праведный гнев, проявлять себя в церковном революционизме, в
противопоставлении своей новой святости, нового религиозного сознания неправде
«исторической» церкви. Подобный христианствующий интеллигент, иногда неспособный
по-настоящему удовлетворить средним требованиям от члена «исторической церкви»,
всего легче чувствует себя Мартином Лютером или, еще более того, пророчественным
носителем нового религиозного сознания, призванным не только обновить церковную,
жизнь, но и создать новые ее формы, чуть ли не новую религию. Также и в области
светской политики самый обыкновенный интеллигентский максимализм, составляющий
содержание революционных программ, просто приправляется христианской
терминологией или текстами и предлагается в качестве истинного христианства в
политике. Это интеллигентское христианство, оставляющее нетронутым то, что в
интеллигентском героизме является наиболее антирелигиозным, именно его душевный
16[10] Белинский писал в знаменитом письме своем к Гоголю, этом пламенном и классическом
выражении интеллигентского настроения: «что вы нашли общего между Христом и какою-нибудь, а тем
более православною церковью? Он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и
мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения... Но смысл Христова учения открыт
философским движением прошлого века» (В.Г.Белинский. Письмо к Гоголю. С предисловием
С.А.Венгерова. С.-П.Б. 1905, стр. 13).
уклад, есть компромисс противоборствующих начал, имеющий временное и переходное
значение и не обладающий самостоятельной жизненность
ю17[
11]. Он не нужен настоящему
интеллигентскому героизму и невозможен для христианства. Христианство ревниво, как и
всякая, впрочем, религия; оно сильно в человеке лишь тогда, когда берет его целиком, всю
его душу, сердце, волю. И незачем этот контраст затушевывать или смягчать.
Как между мучениками первохристианства и революции, в сущности, нет никакого
внутреннего сходства при всем внешнем тожестве их подвига, так и между