пережитого, перечувственного, передуманного относительно интеллигенции, это повелевает мне чувство
ответственности и мучительная тревога за интеллигенцию, и за Россию. Но при критике духовного облика и
идеалов интеллигенции я отнюдь не имею в виду судить отдельных личностей, равно как, выставляя свой
идеал, в истинности которого я убежден, я отнюдь не подразумеваю при этом, чтобы сам я к нему больше
других приблизился. Да и можно ли чувствовать себя приблизившимся к абсолютному идеалу?.. Но
призывать к нему, указывать его невидящим, не только можно, но и должно.
части его, именно «пролетариату») вытекает из самых основ интеллигентской веры. Но из
нее же с необходимостью вытекает и противоположное – высокомерное отношение к
народу как к объекту спасительного воздействия, как к несовершеннолетнему,
нуждающемуся в няньке для воспитания к «сознательности», непросвещенному в
интеллигентском смысле слова.
В нашей литературе много раз указывалась духовная оторванность нашей
интеллигенции от народа. По мнению Достоевского, она пророчески предуказана была
уже Пушкиным, сначала в образе вечного скитальца Алеко, а затем Евгения Онегина,
открывшего собой целую серию «лишних людей». И действительно, чувства кровной
исторической связи, сочувственного интереса, любви к своей истории, эстетического ее
восприятия поразительно малы у интеллигенции, на ее палитре преобладают две краски,
черная для прошлого и розовая для будущего (и, по контрасту, тем яснее выступает
духовное величие и острота взора наших великих писателей, которые, опускаясь в
глубины русской истории, извлекали оттуда «Бориса Годунова», «Песню о купце
Калашникове», «Войну и мир»). История является, чаще всего, материалом для
применения теоретических схем, господствующих в данное время в умах (напр<имер>,
теорий классовой борьбы), или же для целей публицистических, агитационных.
Известен также и космополитизм русской интеллигенци
и19[
13]. Воспитанный на
отвлеченных схемах просветительства, интеллигент естественнее всего принимает позу
маркиза Позы, чувствует себя «WeItbuirg») в XVII, XVIII, отчасти XIX веках.er' ом», и этот космополитизм пустоты,
отсутствие здорового национального чувства, препятствующее и выработке
национального самосознания, стоит в связи с вненародностью интеллигенции.
Интеллигенция еще не продумала национальной проблемы, которая занимала умы
только славянофилов. довольствуясь «естественными» объяснениями происхождения
народности (начиная от Чернышевского, старательно уничтожавшего самостоятельное
значение национальной пробле
мы20[
14] до современных марксистов, без остатка
растворяющих ее в классовой борьбе).
Национальная идея опирается не только на этнографические и исторические
основания, но прежде всего па религиозно-культурные, она основывается на религиозно-
культурном мессианизме, в который с необходимостью отливается всякое сознательное
национальное чувство. Так это было у величайшего носителя религиозно-мессианской
идеи – у древнего Израиля, так это остается и у всякого великого исторического народа.
Стремление к национальной автономии, к сохранению национальности, ее защите есть
только отрицательное выражение этой идеи, имеющее цену лишь в связи с
подразумеваемым положительным ее содержанием. Так именно понимали национальную
идею крупнейшие выразители нашего народного самосознания – Достоевский,