христианства, и не скажу также: «люби», как говорит Толстой. Что пользы в том, что под
влиянием проповедей люди в лучшем случае сознают необходимость любви и веры?
Чтобы возлюбить или поверить, те, кто не любит и не верит, должны внутренне
обновиться, – а в этом деле сознание почти бессильно. Для этого должна переродиться
самая ткань духовного существа человека, должен совершиться некоторый органический
процесс в такой сфере, где действуют стихийные силы, – в сфере воли.
Одно, что мы можем и должны сказать русскому интеллигенту, это – постарайся
стать человеком. Став человеком, он без нас поймет, что ему нужно: любить или верить, и
как именно.
Потому что мы не люди, а калеки, все, сколько нас есть, русских интеллигентов, и
уродство наше – даже не уродство роста, как это часто бывает, а уродство случайное и
насильственное. Мы калеки потому, что наша личность раздвоена, что мы утратили
способность естественного развития, где сознание растет заодно с волею, что наше
сознание, как паровоз, оторвавшийся от поезда, умчалось далеко и мчится впустую,
оставив втуне нашу чувственно-волевую жизнь. Русский интеллигент – это, прежде всего,
человек, с юных лет живущий вне себя, в буквальном смысле слова, т. е. признающий
единственно достойным объектом своего интереса и участия нечто лежащее вне его
личности – народ, общество, государство. Нигде в мире общественное мнение не
властвует так деспотически, как у нас, а наше общественное мнение уже три четверти века
неподвижно зиждется на признании этого верховного принципа: думать о своей личности
– эгоизм, непристойность; настоящий человек лишь тот, кто думает об общественном,
интересуется вопросами общественности, работает на пользу общую. Число
интеллигентов, практически осуществлявших эту программу, и у нас, разумеется, было
ничтожно, но святость знамени признавали все, и кто не делал, тот все-таки платонически
признавал единственно спасающим это делание и тем уже совершенно освобождался от
необходимости делать что-нибудь другое, так что этот принцип, превращавшийся у
настоящих делателей в их личную веру и тем действительно спасавший их, для всей
остальной огромной массы интеллигентов являлся источником великого разврата,
оправдывая в их глазах фактическое отсутствие в их жизни всякого идеалистического
делания.
И вот, люди совершенно притерпелись к такому положению вещей, и никому не
приходит на мысль, что нельзя человеку жить вечно снаружи, что именно от этого мы и
больны субъективно, и «бессильны в действиях. Всю работу сознания или действительно
направляли вон из себя, на внешний мир, или делали вид, что направляют туда, – во
всяком случае внутрь не обращали, и стали мы все калеками, с глубоким расколом между
нашим подлинным «я» и нашим сознанием. Внутри у нас по-прежнему клубятся туманы,
нами судорожно движут слепые, связанные, хаотические силы, а сознание, оторванное от
почвы, бесплодно расцветает пустоцветом. Есть, разумеется, какой-то слабый свет и в
нашей ежедневной жизни, – без этого невозможно существовать, – но он мерцает сам
собою, не мы активно блюдем его, и все в нас случайно. С каждым поколением
чувственная личность русского интеллигента изменялась, с элементарной силою
пробивались в ней новые потребности, – и они, конечно, устремлялись в жизнь и
утверждались весьма энергично, но сознание считало унизительным для себя