площадь, хромые, слепые, безрукие: ни одно не осталось дома. Полвека толкутся они на
площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до
этого. Он на людях, он спасает народ, – да оно и легче и занятнее, нежели черная работа
дома.
Никто не жил, – все делали (или делали вид, что делают) общественное дело. Не
жили даже эгоистически, не радовались жизни, не наслаждались свободно ее утехами, но
урывками хватали куски и глотали почти не разжевывая, стыдясь и вместе вожделея, как
проказливая собака. Это был какой-то странный аскетизм, не отречение от личной
чувственной жизни, но отречение от руководства ею. Она шла сама собою, через пень-
колоду, угрюмо и судорожно. То вдруг сознание спохватится, – тогда вспыхивает
жестокий фанатизм в одной точке: начинается ругань приятеля за выпитую бутылку
шампанского, возникает кружок с какой-нибудь аскетической целью. А в целом
интеллигентский быт ужасен, подлинная мерзость запустения: ни малейшей дисциплины,
ни малейшей последовательности даже во внешнем; день уходит неизвестно на что,
сегодня так, а завтра, по вдохновению, все вверх ногами; праздность, неряшливость,
гомерическая неаккуратность в личной жизни, наивная недобросовестность в работе, в
общественных делах необузданная склонность к деспотизму и совершенное отсутствие
уважения к чужой личности, перед властью – то гордый вызов, то покладливость – не
коллективная, я не о ней говорю, – а лична
я26[
1].
А в это время сознание, оторванное от своего естественного дела, вело нездоровую,
призрачную жизнь. Чем меньше оно тратило энергии на устроение личности, тем
деятельнее оно наполняло себя истиной, – всевозможными истинами, нужными и
ненужными. Утратив чутье органических потребностей воли, оно не имело собственного
русла. Не поразительно ли, что история нашей общественной мысли делится не на этапы
внутреннего развития, а на периоды господства той или другой иноземной доктрины?
Шеллингизм, гегелианство, сен-симонизм, фурьеризм, позитивизм, марксизм,
ницшеанство, неокантианство, Мах, Авенариус, анархизм, – что ни этап, то иностранное
имя. Наше сознание в массе не вырабатывало для себя своих жизненных ценностей и не
переоценивало их постепенно, как это было на Западе; поэтому у нас и в помине не было
своей, национальной эволюции мысли; в праздной, хотя и святой, жажде истины мы
просто хватали то, что каждый раз для себя создавала западная мысль, и носились с этим
даром до нового, лучшего подарка. И напротив, та истина, которую добывали – конечно, в
личной работе сознания – наши лучшие умы – Чаадаев, славянофилы, Достоевский, – мы
не дорожили ею, не умея распознать в ней элемент национальной самобытности, – все это
потому, что наше сознание было лишено существенности, которая дается ему только
непрестанным общением с волею.
Такое бесплотное мышление не может остаться здоровым. Как только прекратится
живое кровообращение между сознанием и волею, мысль хиреет и поражается болезнями,
неизменно одними и теми же у всех людей и во все времена. Раньше всего и всего
неизбежнее наступает то общее конституционное расстройство сознания, которое
называется позитивизмом. В нормальной жизни духа позитивизм как мировоззрение
невозможен. Когда сознание обращено внутрь, когда оно работает над личностью, – оно
здесь, в ежеминутном соприкосновении с иррациональными элементами духа,