непрерывно общается с мировой сущностью, ибо чрез все личные воли циркулирует
единая космическая воля; и тогда оно по необходимости мистично, т. е. религиозно, и
никакая ученость не убедит его в противном: оно знает бесконечность непосредственным
знанием, и это знание становится его второй природой, неизменным методам всей его
деятельности. Но когда сознание оторвалось от своей почвы, чутье мистического тотчас
замирает в нем и Бог постепенно выветривается из всех его идей; его деятельность
становится какой-то фантастической игрой, и каждый его расчет тогда неверен и
неосуществим в действительности, все равно как если бы архитектор вздумал чертить
планы, не считаясь с законом перспективы или со свойствами материи. Именно это
случилось с русской интеллигенцией. История нашей публицистики, начиная после
Белинского, в смысле жизненного разумения – сплошной кошмар. Смешно и страшно
26[1] Примеч. ко 2-му изданию. Эта характеристика нашей интеллигентской массы была признана
клеветою и кощунством. Но вот что, десять лет назал, писал Чехов: «Я не верю в нашу интеллигенцию,
лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и
жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр» (письмо к И.И.Орлову 22 февраля 1899 г., в
вышедшем на днях сборнике писем А.П.Чехова п.ред. Б.Н.Бочкарева, стр. 54). Последние слова Чехова
содержат в себе верный намек: русская бюрократия есть в значительной мере плоть от плоти русской
интеллигенции.
сказать: она делала все свои выкладки с таким расчетом, как будто весь мир, все вещи и
все человеческие души созданы и ведутся по правилам человеческой логики, но только
недостаточно целесообразно, так что нашим разумом мы можем до конца постигнуть
законы мировой жизни, можем ставить миру временные цели (общей цели нет, так как
наш разум ее не видит), можем реально изменять природу вещей и т. д. Непонятным
кажется, как могли целые поколения жить в таком чудовищном заблуждении; ведь и они
чувствовали иррационально, и они видели перед собой чудо бытия, видели смерть и сами
ее ждали. – Но они не думали о своих чувствах, не смотрели на Божий мир: их мысль
жила самодовлеющей жизнью – комбинировала свои обескровленные идеи.
И тут образовался заколдованный круг. Так как сознанию все же необходим какой-
нибудь материал, над которым оно могло бы работать, то этим материалом для мышления
русской интеллигенции явилась та самая общественность, которою больше всего и был
вызван отрыв сознания от личности. Центр жизни переместился в гипертрофированный
орган. С первого пробуждения сознательной мысли интеллигент становился рабом
политики, только о ней думал, читал и спорил, ее одну искал во всем – в чужой личности,
как и в искусстве, и проживал жизнь настоящим узником, не видя Божьего света. Так
образовался круговорот: чем больше люди уходили в общественность, тем больше
калечилось их сознание, а чем больше оно калечилось, тем жаднее оно бросалось на
общественность. В юности действовал общий пример, общественное мнение, а с годами
мысль уже настолько привыкала жить не дома, что ей больше ничего, не оставалось,
как .толкаться на. площади, хотя бы она сама там ничего не делала, а только слушала из-за
чужих спин или даже вовсе не слушала. Один работал в политике – вел пропаганду между
рабочими; другой с увлечением читал Лаврова, – этот хоть слушая; а большинство – люди
Чехова – просто коптили небо, не смея да и не умея войти в себя или даже просто жить