национального творчества в искусстве и мышлении должна существовать, говорили они,
закономерная последовательность, связывающая всю народную жизнь в одно целое:
«несознанная мысль, выработанная историей, выстраданная жизнью, потемненная ее
многосложными отношениями и разнородными интересами, восходит силою
литературной деятельности по лестнице умственного развития от низших слоев общества
до высших кругов его, от безотчетных влечений до последних ступеней сознания», – и в
этом виде она является уже не остроумной идеей, не диалектической игрой, но глубоко-
серьезным делом внутреннего самопознания. Лучезарный идеал! А мы дальше от него,
чем какой-либо народ. Для этого нужно, чтобы, при всей разности содержания и силы,
мысль образованных и мысль необразованных работали однородно, т. е. чтобы сознание
образованных жило такою же существенной жизнью, как и сознание трудящейся массы,
где физический труд и страдания напрягают всю душевную силу в упорной работе
осмысления этой самой тяжкой жизни нравственными идеями и верою.
Сонмище больных, изолированное в родной стране, – вот что такое русская
интеллигенция. Ни по внутренним своим качествам, ни по внешнему положению она не
могла победить деспотизм: ее поражение было предопределено. Что она не могла
победить собственными силами, в этом виною не ее малочисленность, а самый характер
ее психической силы, которая есть раздвоенность, то есть бессилие; а народ не мог ее
поддержать, несмотря на соблазн общего интереса, потому что в целом бессознательная
ненависть к интеллигенции превозмогает в нем всякую корысть: это общий закон
человеческой психики. И не будет нам свободы, пока мы не станем душевно здоровыми,
потому что взять и упрочить свободу можно лишь крепкими руками в дружном
всенародном сотрудничестве, а личная крепость и общность с людьми – эти условия
свободы – достигаются только в индивидуальном духе, правильным его устроением.
Есть коренное различие между отношение народа и имущим и образованным на
Западе и этим отношением у нас. И там народ ненавидит барина и не понимает его языка,
но там непонимание и ненависть коренятся в умопостигаемах чувствах. Там народ
ненавидит барина за то, что барин живет сыто, не трудясь физически, что трудами
прежних поколений народа барин накопил себе крупный излишек, который дает ему
возможность и жить в роскоши, и держать народ в безысходном рабстве, и приобретать
знания, помогающие ему опять-таки эксплуатировать народ. Это – озлобление раба
против господина и зависть голодного к сытому. С другой стороны, самое знание господ
чуждо народной массе как по своему объему, так и по своей отвлеченности: отсюда
непонимание. Но там нет той метафизической розни, как у нас, или, по крайней мере, ее
нет в такой степени, потому что нет глубокого качественного различия между душевным
строем простолюдина и барина; отчасти барское знание столетиями просачивалось в
народ отчасти в самой интеллигенции не так велик раскол между сознанием и жизнью.
Западный буржуа несомненно беднее русского интеллигента нравственными идеями, но
зато его идеи не многим превышают его эмоциональный строй, а главное, он живет
сравнительно цельной душевной жизнью. Оттого на Западе мирный исход тяжбы между
народом и господами психологический возможен: там борьба идет в области позитивных
интересов и чувств, которые естественно выливаются в форму идей, а раз такая