такая постановка вопроса вызвала оппозицию. Очевидцы передают, что после этой речи
из среды группы «бундистов», представителей более близких к Западу социальных
элементов, послышались возгласы: «не лишит ли тов. Плеханов буржуазию и свободы
слова и неприкосновенности личности?» Но эти возгласы, как исходившие не от
очередных ораторов, не занесены в протокол. Однако к чести русской интеллигенции надо
заметить, что и ораторы, стоявшие на очереди, принадлежавшие, правда, к
оппозиционному меньшинству на съезде, заявили протест против слов Плеханова. Член
съезда Егоров заметил, что «законы войны одни, а законы конституции – другие» и
30[3] См. А.Н.Потресов (Старовер), «Этюды о русской интеллигенции», Сборник статей. 2-е изд.
О.Н.Поповой. Спб., 1908. Стр. 253 и сл.
31[4] См. «Полный текст протоколов Второго очередного съезда Р.С.Д.Р.П.» Женева 1903. Стр. 169-
170.
Плеханов не принял во внимание, что социал-демократы доставляют «свою программу на
случай конституции. Другой член съезда, Гольдблат, нашел слова Плеханова
«подражанием буржуазной тактике. Если быть последовательным, то, исходя из слов
Плеханова, требованию всеобщего избирательного права надо вычеркнуть из социал-
демократической программы».
Как бы то ни было, вышеприведенная речь Плеханова, несомненно, является
показателем не только крайне низкого уровня правового сознания нашей интеллигенции,
но и наклонности к его извращению. Даже наиболее выдающиеся вожди ее готовы во имя
временных выгод отказаться от непреложных принципов правового строя. Понятно, что с
таким уровнем правосознания русская интеллигенция в освободительную эпоху не была в
состоянии практически осуществить даже элементарные права личности – свободу слова
и собраний. На наших митингах свободой слова пользовались только ораторы, угодные
большинству; все несогласно мыслящие заглушались криками, свистками, возгласами
«довольно», а иногда даже физическим воздействием. Устройство митингов превратилось
в привилегию небольших групп, и потому они утратили большую часть своего значения и
ценности, так что в конце концов ими мало дорожили. Ясно, что из привилегии
малочисленных групп устраивать митинги и пользоваться на них свободой слова не могла
родиться действительная свобода публичного обсуждения политических вопросов; из нее
возникла только другая привилегия противоположных общественных групп получать
иногда разрешение устраивать собрания.
Убожеством нашего правосознания объясняется и поразительное бесплодие наших
революционных годов в правовом отношении. В эти годы русская интеллигенция
проявила полное непонимание правотворческого процесса; она даже не знала той
основной истины, что старое право не может быть просто отменено, так как отмена его
имеет силу только тогда, когда оно заменяется новым правом. Напротив, простая отмена
старого права ведет лишь к тому, что временно оно как бы не действует, но зато потом
восстановляется во всей силе. Особенно определенно это сказалось в проведении явочным
порядком свободы собраний. Наша интеллигенция оказалась неспособной создать
немедленно для этой свободы известные правовые формы. Отсутствие каких бы то ни
было форм для собраний хотели даже возвести в закон, как это видно из чрезвычайно
характерных дебатов в первой Государственной Думе, посвященных «законопроекту» о
свободе собраний. По поводу этих дебатов один из членов первой Государственной Думы,