предположение, что сознание нашего народа ориентировано исключительно этически,
помешало осуществлению этой задачи и привело интеллигентские надежды к крушению.
На одной этике нельзя построить конкретных общественных форм. Такое стремление
противоестественно; оно ведет к уничтожению и дискредитированию этики и к
окончательному притуплению правового сознания.
Всякая общественная организация нуждается в правовых нормах, т. е. в правилах,
регулирующих не внутреннее поведение людей, что составляет задачу этики, а их
поведение внешнее. Определяя внешнее поведение, правовые нормы, однако, сами не
являются чем то внешним, так как они живут прежде всего в нашем сознании и являются
такими же внутренними элементами нашего духа, как и этические нормы. Только будучи
выраженными в статьях законов или примененными в жизни, они приобретают и внешнее
существование. Между тем, игнорируя все внутреннее или, как теперь выражаются,
интуитивное право, наша интеллигенция считала правом только те внешние,
безжизненные нормы, которые так легко укладываются в статьи и параграфы писаного
закона или какого нибудь устава. Чрезвычайно характерно, что наряду с стремлением
построить сложные общественные формы исключительно на этических принципах наша
интеллигенция в своих организациях обнаруживает поразительное пристрастие к
формальным правилам и подробной регламентации; в этом случае она проявляет
особенную веру в статьи и параграфы организационных уставов. Явление это, могущее
показаться непонятным противоречием, объясняется именно тем, что в правовой норме
наша интеллигенция видит не правовое убеждение, а лишь правило, получившее внешнее
выражение.
Здесь мы имеем одно из типичнейших проявлений низкого уровня правосознания.
Как известно, тенденция к подробной регламентации и регулированию всех
общественных отношений статьями писаных законов присуща полицейскому государству,
и она составляет отличительный признак его в противоположность государству
правовому. Можно сказать, что правосознание нашей интеллигенции и находится на
стадии развития, соответствующей формам полицейской государственности. Все
типичные черты последней отражаются на склонностях нашей интеллигенции к
формализму и бюрократизму. Русскую бюрократию обыкновенно противопоставляют
русской интеллигенции, и это в известном смысле правильно. Но при этом
противопоставлении может возникнуть целый ряд вопросов: так ли уж чужд мир
интеллигенции миру бюрократии; не есть ли наша бюрократия отпрыск нашей
интеллигенции; не питается ли она соками из нее; не лежит ли, наконец, на нашей
интеллигенции вина в том, что у нас образовалась такая могущественная бюрократия?
Одно, впрочем, несомненно, – наша интеллигенция всецело проникнута своим
интеллигентским бюрократизмом. Этот бюрократизм проявляется во всех организациях
нашей интеллигенции и особенно в ее политических партиях.
Наши партийные организации возникли еще в дореволюционную эпоху. К ним
примыкали люди искренние в своих идеальных стремлениях, свободные от всяких
предрассудков и жертвовавшие очень многим. Казалось бы, эти люди могли воплотить в
своих свободных организациях хоть часть тех идеалов, к которым они стремились. Но
вместо этого мы видим только рабское подражание уродливым порядкам,