«большевиками» и «меньшевиками». Но интереснее всего то, что принятый устав партии,
который послужил причиной раскола, оказался совершенно негодным на практике.
Поэтому менее чем через два года – в 1905 году, – на так называемом третьем очередном
съезде, состоявшем из одних «большевиков» («меньшевики» уклонились от участии в
нем, заявив протест против самого способа представительства на нем), устав 1903 года
был отменен, а вместо него был выработан новый партийный устав, приемлемый и для
меньшевиков. Однако это уже не привело к объединению партии. Разойдясь
первоначально по вопросам организационным, «меньшевики» и «большевики» довели
затем свою вражду до крайних пределов, распространив ее на все вопросы тактики. Здесь
уже начали действовать социально психологические законы, приводящие к тому, что раз
возникшие рознь и противоречия между людьми в силу присущих им внутренних свойств
постоянно углубляются и расширяются. Правда, лица с сильно развитым сознанием
должного в правовом отношении могут подавить эти социально психологические эмоции
и не дать им развиться. Но на это способны только те люди, которые вполне отчетливо
сознают, что всякая организация и вообще всякая общественная жизнь основана на
компромиссе. Наша интеллигенция, конечно, на это неспособна, так как она еще не
настолько выработала свое правовое сознание, чтобы открыто признавать необходимость
компромиссов; у нас, у людей принципиальных, последние всегда носят скрытый
характер и основываются исключительно на личных отношениях.
Вера во всемогущество уставов и в силу принудительных правил нисколько не
является чертой, свойственной лишь одним русским социал-демократам. В ней сказались
язвы всей нашей интеллигенции. Во всех наших партиях отсутствует истинно живое и
деятельное правосознание. Мы могли бы привести аналогичные примеры из жизни другой
нашей социалистической партии, социалистов революционеров, или наших либеральных
организаций, например, «Союза освобождения», но, к сожалению, должны отказаться от
этого громоздкого аппарата фактов. Обратим внимание лишь на одну в высшей степени
характерную черту наших партийных организаций. Нигде не говорят так много о
партийной дисциплине, как у нас; во всех партиях, на всех съездах ведутся нескончаемые
рассуждения о требованиях, предписываемых дисциплиной. Конечно, многие склонны
объяснять это тем, что открытые организации для нас дело новое, и в таком объяснении
есть доля истины. Но это не вся и не главная истина. Наиболее существенная причина
этого явления заключается в том, что нашей интеллигенции чужды те правовые
убеждения, которые дисциплинировали бы ее внутренне. Мы нуждаемся в дисциплине
внешней именно потому, что у нас нет внутренней дисциплины. Тут опять мы
воспринимаем право не как правовое убеждение, а как принудительное правило. И это
еще раз свидетельствует о низком уровне нашего правосознания.
VI
Характеризуя правосознание русской интеллигенции, мы рассмотрели ее отношение
к двум основным видам права – к правам личности и к объективному правопорядку. В
частности, мы попытались определить, как это правосознание отражается на решении
вопросов организационных, т. е. основных вопросов конституционного права в широком
смысле. На примере наших интеллигентских организаций мы старались выяснить,
насколько наша интеллигенция способна участвовать в правовой реорганизации