Прим. Ко 2-му изд. Перепечатывается без всяких изменений.
социальным движением, не только борьбой за политическую власть, но огромным
движением национально-религиозной самозащиты. Без польского вмешательства великая
смута 1598 – 1613 гг. была бы рядом придворных интриг и переворотов, чередующихся с
бессильными и бессвязными бунтами анархических элементов тогдашнего общества.
Польское вмешательство развернуло смуту в национально-освободительную борьбу, в
которой во главе нации стали ее консервативные общественные силы, способные на
государственное строительство. Если это была великая эпоха, то не потому, что
взбунтовались низы. Их бунт не дал ничего.
Таким образом, в событиях смуты начала XVII века перед нами с поразительной
силой и ясностью выступает неизмеримое значение государственного и национального
начал. С этой точки зрения особенно важен момент расхождения и борьбы
государственных, земских элементов с противогосударственными, казачьими. За иллюзию
общего дела с «ворами» первый вождь земства Прокопий Ляпунов поплатился
собственной жизнью и полным крушением задуманного им национального предприятия.
Те «последние люди московского государства», которые по зову патриарха Гермогена
встали на спасение государства и под предводительством Минина и Пожарского довели
до конца дело освобождения нации и восстановления государства, совершили это в борьбе
с противогосударственным «воровством» анархических элементов. В указанном
критическом моменте нашей допетровской «смуты», в его общем психологическом
содержании чувствуется что-то современное, слишком современное...
Социальные результаты смуты для низов населения были не только ничтожные, они
были отрицательные, Поднявшись в анархическом бунте, направленном против
государства, оседлые низы только увеличили свое собственное закрепощение и
социальную силу «господ». И вторая волна социальной смуты XVII в., движение,
связанное с именем Стеньки Разина, стоившее множества жертв, бессмысленно-жестокое,
совершенно «воровское» по своим приемам, так же бессильно, как и первая волна,
разбилась о государственную мощь.
В этом отношении пугачевщина не представляет ничего нового, принципиально
отличного от смуты 1698 – 1613 гг. и от разиновщины. Тем не менее социальный смысл и
социальное содержание всех этих движений и в особенности пугачевщины громадны: они
могут быть выражены в двух словах – освобождение крестьян. Пугачев манифестом 31
июля 1774 года противогосударственно предвосхитил манифест 19-го февраля 1861 г.
Неудача его «воровского» движения была неизбежна: если освобождение крестьян в
XVIII и в начале XIX в. было для государства и верховной власти – по причинам
экономическим и иным – страшно трудным делом, то против государства и власти
осуществить его тогда было невозможно. Дело крестьянского освобождения было не
только погублено, но и извращено в свою противоположность «воровскими»
противогосударственными методами борьбы за него.
Носителем этого противогосударственного «воровства» было как в XVII, так и в
XVIII в. «казачество» «Казачество» в то время было не тем, чем оно является теперь: не
войсковым сословием, а социальным слоем всего более далеким от государства и всего
более ему враждебным. В этом слое были навыки и вкусы к военному делу, которое,
впрочем, оставалось у него на уровне организованного коллективного разбоя.