Кропоткин). Относительным это отщепенство является в разных видах русского
революционного радикализма, к которому я отношу прежде всего разные формы русского
социализма. Исторически это различие между абсолютным и относительным
отщепенством несущественно (хотя анархисты на нем настаивают), ибо принципиальное
отрицание государства анархизмом есть нечто в высокой степени отвлеченное, так же как
принципиальное признание необходимости общественной власти (т. е. в сущности
государства) революционным радикализмом носит тоже весьма отвлеченный характер и
стушевывается пред враждебностью к государству во всех его конкретных определениях.
Поэтому в известном смысле марксизм, с его учением о классовой борьбе и государстве
как организации классового господства, был как бы обострением и завершением
интеллигентского противогосударственного отщепенства. Но мы определили бы сущность
интеллигенции неполно, если бы указали на ее отщепенство только в вышеочерченном
смысле. Для интеллигентского отщепенства характерны не только его
противогосударственный характер, но и его безрелигиозность. Отрицая государство,
борясь с ним, интеллигенция отвергает его мистику не во имя какого-нибудь другого
мистического или религиозного начала, а во имя начала рационального и эмпирического.
В этом заключается глубочайшее философское и психологическое противоречие,
тяготеющее над интеллигенцией. Она отрицает мир во имя мира и тем самым не служит
ни миру, ни Богу. Правда, в русской литературе с легкой руки, главным образом,
Владимира Соловьева установилась своего рода легенда о религиозности русской
интеллигенции. Это, в сущности. – применение к русской интеллигенции того же самого
воззрения, – на мой взгляд поверхностного и не выдерживающего критики, – которое
привело Соловьева к его известной реабилитации, с точки зрения христианской и
религиозной, противорелигиозных мыслителей. Разница только в том, что западно-
европейский позитивизм и рационализм XVIII в. не в такой полной мере чужд
религиозной идеи, как тот русский позитивизм и рационализм XIX в., которым вспоена
вся наша интеллигенция.
Весь недавно очерченный максимализм русской интеллигенции, формально
роднящий ее с образом ибсеновского Бранда («все или ничего!»), запечатлен указанным
выше противоречием, и оно вовсе не носит отвлеченного характера; его жизненный смысл
пронизывает всю деятельность интеллигенции, объясняет все ее политические перипетии.
Говорят, что анархизм и социализм русской интеллигенции есть своего рода
религия. Именно в вышеуказанном максимализме было открыто присутствие
религиозного начала. Далее говорят, что анархизм и социализм суть лишь особые формы
индивидуализма и так же, как последний, стремятся к наибольшей полнотой красоте
индивидуальной жизни, и в этом, говорят, их религиозное содержание. Во всех этих и
подобных указаниях религия понимается совершенно формально и безыдейно.
После христианства, которое учит не только подчинению, но и любви к Богу,
основным неотъемлемым элементом всякой религии должна быть, не может не быть вера
в спасительную силу и решающее значение личного творчества или, вернее, личного
подвига, осуществляемого в согласии с волей Божией. Интересно, что те догматические
представления новейшего христианства, которые, как кальвинизм и янсенизм, доводили
до высшего теоретического напряжения идею детерминизма в учении о предопределении,