пониманию того, что произошло.
Актом 17 октября по существу и формально революция должна была бы
завершиться. Невыносимое в национальном и государственном смысле положение вещей
до 17 октября состояло в том, что жизнь народа и развитие государства были абсолютно
замкнуты самодержавием в наперед установленные границы. Все, что не только
юридически, но и фактически раздвигало или хотя бы угрожало в будущем раздвинуть эти
границы, не терпелось и подвергалось гонению. Я охарактеризовал и заклеймил эту
политику в предисловии к заграничному изданию знаменитой записки Витте о
самодержавии и земстве. Крушение этой политики было неизбежно, и в связи с
усложнением общественной жизни и с войной оно совершилось, повторяем, очень быстро.
В момент государственного преобразования 1905 года отщепенские идеи и
отщепенское настроение всецело владели широкими кругами русских образованных
людей. Исторически, веками слагавшаяся власть должна была пойти насмарку тотчас
после сделанной ею уступки, в принципе решавшей вопрос о русской конституции. Речь
шла о том, чтобы, по подлинному выражению социал-демократической публицистики
того времени, «последним пинком раздавить гадину». И такие заявления делались тогда,
когда еще не было созвано народное представительство, когда действительное настроение
всего народа и, главное, степень его подготовки к политической жизни, его политическая
выдержка никому еще не были известны. Никогда никто еще с таким бездонным
легкомыслием не призывал к величайшим политическим и социальным переменам, как
наши революционные партии и их организации в дни свободы. Достаточно указать на то,
что ни в одной великой революции идея низвержения монархии не являлась наперед
выброшенным лозунгом. И в Англии XVII века, и во Франции XVIII века ниспровержение
монархии получилось в силу рокового сцепления фактов, которых никто не предвидел,
никто не призывал, никто не «делал».
Недолговечная английская республика родилась после веков существования
парламента в великой религиозно-политической борьбе усилиями людей, вождь которых
является, быть может, самым сильным и ярким воплощением английской государственной
идеи и поднял на небывалую высоту английскую мощь. Французская монархия пала
вследствие своей чисто политической неподготовленности к тому государственному
перевороту, который она сама начала. А основавшаяся на ее месте республика,
выкованная в борьбе за национальное бытие, как будто явилась только для того, чтобы
уступить место новой монархии, которая в конце концов пала в борьбе с внешними
врагами. Наполеон I создал вокруг себя целую легенду, в которой его личность тесно
сплелась с идеей мощи и величия государства, а восстановленная после его падения
династия была призвана и посажена на престол чужеземцами и в силу этого уже с самого
начала своей реставрации была государственно слаба. Но Бурбоны, в лице Орлеанов,
конечно, вернулись бы на французский трон после 1848 года, если бы их не предупредил
Наполеонид, сильный национально-государственным обаянием первой Империи. Падение
же Наполеона III на этой подготовленной к государственным переворотам почве было
обусловлено полным, беспримерным в истории военным разгромом государства. Так в
новейшей французской истории почти в течение целого столетия продолжался