вопроса. Оно не столько фактически неверно, сколько ошибочно методологически. Это
вообще есть не теоретическое объяснение, а лишь весьма одностороннее и практически
вредное моральное вменение факта. Конечно, бесспорно, что партия, защищавшая
«старый порядок» против освободительного движения, сделала все от нее зависящее,
чтобы затормозить это движение и отнять от него его плоды. Ее можно обвинять в
эгоизме, государственной близорукости, в пренебрежении к интересам народа, но
возлагать на нее ответственность за неудачу борьбы, которая велась прямо против нее и
все время была направлена на ее уничтожение, – значит рассуждать или просто
недобросовестно, или ребячески-бессмысленно; это приблизительно равносильно
обвинению японцев в печальном исходе русско-японской войны. В этом
распространенном стремлении успокаиваться во всех случаях на дешевой мысли, что
«виновато начальство», сказывается оскорбительная рабья психология, чуждая сознания
личной ответственности и привыкшая свое благо и зло приписывать всегда милости или
гневу посторонней, внешней силы. Напротив, к настоящему положению вещей безусловно
и всецело применимо утверждение, что «всякий народ имеет то правительство, которого
он заслуживает». Если в дореволюционную эпоху фактическая сила старого порядка еще
не давала права признавать его внутреннюю историческую неизбежность, то теперь, когда
борьба, на некоторое время захватившая все общество и сделавшая его голос политически
решающим, закончилась неудачей защитников новых идей, общество не вправе снимать с
себя ответственность за уклад жизни, выросший из этого брожения. Бессилие общества,
обнаружившееся в этой политической схватке, есть не случайность и не простое
несчастие; с исторической и моральной точки зрения это есть его грех. И так как в
конечном счете все движение как по своим целям, так и по своей тактике было
руководимо и определяемо духовными силами интеллигенции – ее верованиями, ее
жизненным опытом, ее оценками и вкусами, ее умственным и нравственным укладом, – то
проблема политическая само собою становится проблемой культурно-философской и
моральной, вопрос о неудаче интеллигентского дела наталкивает на более общий и
важный вопрос о ценности интеллигентской веры.
К той же проблеме подводит и другой отмеченный нами факт. Как могло случиться,
что столь, казалось, устойчивые и крепкие нравственные основы интеллигенции так
быстро и радикально расшатались? Как объяснить, что чистая и честная русская
интеллигенция, воспитанная на проповеди лучших людей, способна была хоть на
мгновение опуститься до грабежей и животной разнузданности? Отчего политические
преступления так незаметно слились с уголовными и отчего «санинство» и
вульгаризованная «проблема пола» как-то идейно сплелись с революционностью?
Ограничиться моральным осуждением таких явлений было бы не только
малопроизводительно, но и привело бы к затемнению их наиболее характерной черты; ибо
поразительность их в том и состоит, что это – не простые нарушения нравственности,
возможные всегда и повсюду, а бесчинства, претендующие на идейное значение и
проповедуемые как новые идеалы. И вопрос состоит в том, отчего такая проповедь могла
иметь успех и каким образом в интеллигентском обществе не нашлось достаточно