сердцем русского интеллигента, ощущаются им смутно и неинтенсивно и, во всяком
случае, всегда приносятся в жертву моральным ценностям. Теоретическая, научная
истина, строгое и чистое знание ради знания, бескорыстное стремление к адекватному
интеллектуальному отображению мира и овладению им никогда не могли укорениться в
интеллигентском сознании. Вся история нашего умственного развития окрашена в яркий
морально-утилитарный цвет. Начиная с восторженного поклонения естествознанию в 60-х
годах и кончая самоновейшими научными увлечениями вроде эмпириокритицизма, наша
интеллигенция искала в мыслителях и их системах не истины научной, а пользы для
жизни, оправдания или освящения какой-либо общественно-моральной тенденции.
Именно эту психологическую черту русской интеллигенции Михайловский пытался
обосновать и узаконить в своем пресловутом учении о «субъективном методе». Эта
характерная особенность русского интеллигентского мышления – неразвитость в нем
того, что Ницше называл интеллектуальной совестью, – настолько общеизвестна и
очевидна, что разногласия может вызывать, собственно, не ее констатирование, а лишь ее
оценка. Еще слабее, пожалуй, еще более робко, заглушенно и неуверенно звучит в душе
русского интеллигента голос совести эстетической. В этом отношении Писарев, с его
мальчишеским развенчанием величайшего национального художника, и вся писаревщина,
это буйное восстание против эстетики, были не просто единичным эпизодом нашего
духовного развития, а скорее лишь выпуклым стеклом, которое собрало в одну яркую
точку лучи варварского иконоборства, неизменно горящие в интеллигентском сознании.
Эстетика есть ненужная и опасная роскошь, искусство допустимо лишь как внешняя
форма для нравственной проповеди – т. е. допустимо именно не чистое искусство, а его
тенденциозное искажение, – таково верование, которым в течение долгих десятилетий
было преисполнено наше прогрессивное общественное мнение и которое еще теперь,
когда уже стало зазорным открытое его исповедание, омрачает своей тенью всю нашу
духовную жизнь. Что касается ценностей религиозных, то в последнее время принято
утверждать, что русская интеллигенция глубоко религиозна и лишь по недоразумению
сама того не замечает; однако этот взгляд целиком покоится на неправильном
словоупотреблении. Спорить о словах – бесполезно и скучно. Если под религиозностью
разуметь фанатизм, страстную преданность излюбленной идее, граничащую с «idee fixe» и
доводящую человека, с одной стороны, до самопожертвования и величайших подвигов и,
с другой стороны, до уродливого искажения всей жизненной перспективы и нетерпимого
истребления всего несогласного с данной идеей, – то, конечно, русская интеллигенция
религиозна в высочайшей степени. Но ведь понятие религии имеет более определенное
значение, которого не может вытеснить это – часто, впрочем, неизбежное и полезное –
вольное метафорическое словоупотребление. При всем разнообразии религиозных
воззрений религия всегда означает веру в реальность абсолютно-ценного, признание
начала, в котором слиты воедино реальная сила бытия и идеальная правда духа.
Религиозное умонастроение сводится именно к сознанию космического,
сверхчеловеческого значения высших ценностей, и всякое мировоззрение, для которого
идеал имеет лишь относительный человеческий смысл, будет нерелигиозным и