антирелигиозным, какова бы ни была психологическая сила сопровождающих его и
развиваемых им аффектов. И если интеллигентское жизнепонимание чуждо и враждебно
теоретическим и эстетическим мотивам, то еще сильнее оно отталкивает от себя и
изгоняет мотивы и ценности религиозного порядка. Кто любит истину или красоту, того
подозревают в равнодушии к народному благу и осуждают за забвение насущных нужд
ради призрачных интересов и забав роскоши; но кто любит Бога, того считают прямым
врагом народа. И тут – не простое недоразумение, но одно лишь бессмыслие и
близорукость, в силу которых укрепился исторически и теоретически несостоятельный
догмат о вечной, имманентной «реакционности» всякой религии. Напротив, тут
обнаруживается внутренне неизбежное, метафизическое отталкивание двух
миросозерцании и мироощущении – исконная и непримиримая борьба между
религиозным настроением, пытающимся сблизить человеческую жизнь с
сверхчеловеческим и абсолютным началом, найти для нее вечную и универсальную
опору, – и настроением нигилистическим, стремящимся увековечить и абсолютизировать
одно лишь «человеческое, слишком человеческое». Пусть догмат о неизбежной связи
между религией и реакцией есть лишь наивное заблуждение, основанное на предвзятости
мысли и историческом невежестве. Однако в суждении, что любовь к «небу» заставляет
человека совершенно иначе относиться к «земле» и земным делам содержится бесспорная
и глубоко важная правда. Религиозность несовместима с признанием абсолютного
значения за земными, человеческими интересами, с нигилистическим и
утилитаристическим поклонением внешним жизненным благам. И здесь мы подошли к
самому глубокому и центральному мотиву интеллигентского жизнепонимания.
Морализм русской интеллигенции есть лишь выражение и отражение ее нигилизма.
Правда, рассуждая строго логически, из нигилизма можно и должно вывести и в области
морали только нигилизм же, т. е. аморализм, и Штирнеру не стоило большого труда
разъяснить этот логический вывод Фейербаху и его ученикам. Если бытие лишено всякого
внутреннего умысла, если субъективные человеческие желания суть единственный
разумный критерий для практической ориентировки человека в мире, то с какой стати
должен я признавать какие-либо обязанности и не будет ли моим законным правом
простое эгоистическое наслаждение жизнью, бесхитростное и естественное «cии. Это давно желанное и радостное возрождение,arpe diem»?
Наш Базаров также, конечно, был неопровержимо логичен, когда отказывался служить
интересам мужика и высказывал полнейшее равнодушие к тому человеческому
благополучию, которое должно наступить, когда из него, Базарова, «будет лопух расти».
Ниже мы увидим, что это противоречие весьма ощутительно сказывается в реальных
плодах интеллигентского мировоззрения. Однако если мы сделаем в этом пункте
логический скачок, если от эгоизма мы как-нибудь доберемся психологически до
альтруизма и от заботы о моем собственном «я» – до заботы о насущном хлебе для всех
или большинства, – или, говоря иначе, если здесь мы заменим рациональное
доказательство иррациональным инстинктом родовой или общественной солидарности, то
весь остальной характер мировоззрения русской интеллигенции может быть выведен с
совершенной отчетливостью из ее нигилизма.
Поскольку вообще с нигилизмом соединима общеобязательная и обязывающая вера,