Эту народническую душу русский интеллигент сохранил в неприкосновенности в течение
ряда десятилетий, несмотря на все разнообразие политические и социальных теорий,
которые он исповедывал; до последних дней народничество было всеобъемлющей и
непоколебимой программой жизни интеллигента, которую он свято оберегал от
38[1] О наших так называемых «культурных работниках» будет сказано ниже.
искушений и нарушений, в исполнении которой он видел единственный разумный смысл
своей жизни и по чистоте которой он судил других людей.
Но этот общий народнический дух выступает в истории русской интеллигенции в
двух резко различных формах – в форме непосредственного альтруистического служения
нуждам народа ив форме религии абсолютного осуществления народного счастья. Это
различие есть, так сказать, различие между «любовью к ближнему» и «любовью к
дальнему» в пределах общей народнической этики. Нужно сказать прямо: ныне почти
забытый, довольно редкий и во всяком случае вытесненный из центра общественного
внимания тип так называемого «культурного работника», т. е. интеллигента, который,
воодушевленный идеальными побуждениями, шел «в народ», чтобы помогать
крестьянину в его текущих насущных нуждах своими знаниями и своей любовью, – этот
тип есть высший, самый чистый и морально-ценный плод нашего народничества.
Собственно «культурными деятелями» эти люди назывались по недоразумению; если в
программу их деятельности входило, как существенный пункт, распространение
народного образования, то здесь, как и всюду в народничестве, культура понималась
исключительно утилитарно; их вдохновляла не любовь к чистому знанию, а живая любовь
к людям, и народное образование ценилось лишь как одно из средств (хотя бы и
важнейшее) к поднятию народного благосостояния; облегчение народной нужды во всех
ее формах и каждодневных явлениях было задачей жизни этих бескорыстных,
исполненных любовью людей. В этом движении было много смешного, наивного,
одностороннего и даже теоретически и морально ошибочного. «Культурный работник»
разделял все заблуждения и односторонности, присущие народнику вообще; он часто шел
в народ, чтобы каяться и как бы отмаливать своей деятельностью «грех» своего прежнего
участия в более культурных формах жизни; его общение с народом носило отчасти
характер сознательного слияния с мужицкой стихией, руководимого верой, что эта стихия
есть вообще идеальная форма человеческого существования; поглощенный своей задачей,
он, как монах, с осуждением смотрел на суетность всех стремлений, направленных на
более отдаленные и широкие цели. Но все это искупалось одним: непосредственным
чувством живой любви к людям. В этом типе народническая мораль выявила и воплотила
все, что в ней было положительного и плодотворного; он как бы вобрал в себя и
действенно развил самый питательный корень народничества – альтруизм. Такие люди,
вероятно, еще рассеяны поодиночке в России; но обществ венно-моральное течение, их
создавшее, давно уже иссякло и было частью вытеснено, частью искажено и поглощено
другой разновидностью народничества – религией абсолютного осуществления народного
счастья. Мы говорим о том воинствующем народничестве, которое сыграло такую
неизмеримо важную роль в общественной жизни последних десятилетий в форме
революционного социализма. Чтобы понять и оценить эту самую могущественную и,