Среди деревьев контрастировали старые деревянные опоры линий электропередач. Провода утащили. Ясное дело, провода пошли на цветмет.
Примерно через час пути я увидела за поворотом первый дом. Сделала передышку. В телефоне себя не узнала: на волосах и ресницах образовалась наледь, которую на тот момент никак нельзя было устранить – в общем, вылитая Снегурочка.
Я люблю заброшенные деревни. Есть в них глубокая печаль, и знак подают для разгадки, несмотря на то что у большинства людей такие места ассоциируются с дряхлостью, отчуждением, тоской и беспробудным унынием.
Хутор Водяное основали еще до Революции 17-го года переселенцы из села Горелово, до которого не меньше 50 км, а то и все 60, не помню.
Встретила два знака. Первый – Охота запрещена. На кого – не понятно. Но зверье то тут водится. Второй знак стоит с неправильным названием – «Водино». Странно как-то. Я ехала по записям, которые делал отец.
Название хутора связано с узким прудом справа при въезде на хутор. Но, говорят, несколько лет назад он заилился, ушла вода, так что теперь от водоема осталась лишь сырая канава, заросшая ветлой и ивой. Не знаю, под снегом можно увидеть место?
Правда, есть еще одна версия. Где-то было древнее святилище. О нем гуляла дурная слава. Еще бы, людей сжигать живьем, – такое веками потом передается из уст в уста. Так вот, название «Водяное» несет смысл, что с жертвенными местами будет покончено раз и навсегда, – водой, мол, зальют. Вода камень точит, и здесь все смоет, и грехи, переходящие от предков, и кострища, и захоронения.
Я отвлеклась и потеряла след местного жителя. Куда он мог свернуть – не понятно, но перед домами снег просто девственный. Также затерялся след полозьев.
На единственной улице хутора стало намного теплее и тише. Порывистые, леденящие лицо и руки ветра не разгуливали, благодаря лесному окружению.
На хуторе всего восемь домов. Два с одной стороны и шесть с другой.
Наш стоит по эту сторону в паре с соседским, про который рассказывала мама. Говорю «наш», а сама-то в нем не жила, один раз родители привозили маленькой. Теперь ни мамы, ни отца, ни хутора.
Стала пробираться по кустарнику. Изба соседская будто меня поджидала. Ставни закрыты на окнах, а двери нараспашку. Да, на ставнях стояли старые резиновые игрушки, типа зайчиков-белочек. Ну типа бабке внуков привезут, а она наготове уже.
Хотя, о чем я? Все давно в могиле. Ветром не сдуло, значит, недавно поставили. По стенам свисали тонкие ветки растения, – хмель, скорее всего.
Во дворе, под снегом, валялось много бытовых вещей. Десятилитровая зеленая кастрюля, чугунный казан, красный ковер, стеклянные банки, тарелки, зубные щетки, ножи, веник, топор да дрова. Зачем во дворе? Вынесли, да не увезли. Может бежали отсюда от греха подальше.
Я набралась смелости и не сбавляя темпа крикнула в темную глубину избы, позвала хозяев, хотя следов-то до крыльца не было. Звука в ответ никакого, лишь повеяло запахом старой утвари.
Войдя в дом, я включила фонарь и остолбенела от увиденного.
Все вещи были будто на своих местах. Но разложены не так, как это делают люди в жилом доме, а скорее, так, будто человек прощался с каждой вещью, и разговаривал с ней. Первое, что бросилось в глаза — стол, стоящий на скрещенных ногах посреди комнаты, он был уставлен горшками и чашками. На одном краю выделалась тарелка, рядом ложка и кусок хлеба. Я уже не стала подходить, смотреть, что там в тарелке. На лавках, под стенами уложены полотенца, платки, вышитые салфетки.
Свечу на столе я сразу зажгла, и еще раз бросила взгляд на тарелку с краюхой хлеба; подошла к тени на стене, где рядами на широких неотесанных полках всё глиняное, да деревянное, аккуратно расставленное, как в магазине. Но старое, пользованное, – поэтому не как в магазине. Деревянные кружки и тарелки, черные, от копоти что ли, а где-то с отколотыми краями, в одной лохани сложены ложки и черпаки, тоже вырезанные из дерева.
И все это не было покрыто пылью.
Вздрогнула, невольно потерла плечи. Ну, холод собачий, – это понятно. Печь давно не топлена. В печи нет углей, в подпечке нет дров, над печной лежанкой задернута шторка – как в краеведческом музее. Все прибрано, но будто не жилец тут, а смотритель наведывается, – чего ж он все двери оставляет нараспах?