Вот ей пишут:
«…Нина, не переживай, лето было засушливым, ты же знаешь, на Купалу с каких времен проводят обряд утопления покойников — выдергивают кресты, и носят вёдрами воду на могилы, чтобы обильно поливать их. Покойник всегда к дождю. А если залить яму водой, покойник, глядишь, поспособствует осадкам. Вот они и у Толика яму сделали. Ты же знаешь, никакой другой причины там нет».
Ну вот же, ее утешают снова:
«…Нина, ты пишешь, что это наказание, что есть кара, которая тянется, начиная со времен, когда сгорели дома стариков в Горелове, зачем ты на себя все это берешь? Какие жертвы ты готова еще понести?
Слова трудно разобрать, почерк корявый, но вот еще она жалуется, что на хуторе ее подозревают в измене Геннадию.
«…Нина, собака лает, ветер носит, не слушай дурные языки, не позволяй ему прикасаться к тебе».
Письмо, где речь идет о Толике. Еще до трагедии.
«…Нина, что он себе вбил в голову? Смотри, чтобы он сдуру не сделал чего-нибудь с Толиком, а он может, посмотри, как к ребенку относится, а сам детей иметь не способен».
Значит, муж ее обо всем догадался. И вера у них разная и ребенок не любимый, нагулянный, но жену не выгнал. Выжидал, когда нанести удар, когда отомстить. И дождался, – в языческий праздник, с которым его жена, как все женщины связывала надежды завести ребенка. Он убивает единственного ребенка в их семье. Без сомнения, он видел, что Толик все-таки сильно похож на мальчика соседа. Моя догадка верна: мой дед – его отец, а мой отец – его брат.
Раскрывается эта жуткая семейная тайна – Толик тонет 24 июня не случайно. Ему помогли. И сделал это Геннадий. Уж не знаю как. Кроме ненависти к мальчику, он совершил акт если можно так выразиться, возмездия, и принес ребенка в жертву.
Ногой я выбила дверцу и вылетела из чердака наружу, – ведьма на метле, не иначе. Полет в одну секунду, но какой продолжительный, с каким вздохом… Я так радовалась освобождению. Правда, оно оказалось мнимым. Сугроб меня принял своей мягкой сущностью, как одеяло. Но кто-то там уже поджидал свою жертву, и этой жертвой оказалась я.
Тяжелая сетка с островато-кислым запахом навоза прижала меня к снегу, заставила наклонить голову и раздвинуть руки. Когда ногой не пошевелить и сеткой сковано тело, каждое движение лишь осложняет задачу освобождения от пут.
…Я пробудилась от шороха снега, мерного движения саней, голых веток деревьев над головой, и крика возницы на лошадь, что тащила эту тяжелую поклажу по снегу. В нос ударил резкий запах овчины, еще повеяло мокрой соломой.
Я была, как младенец, закутана в огромный меховой тулуп, который сверху затянули бечевкой, руки прижаты к бедрам, шевелить можно было только головой…
Но слипались глаза.
Следующее пробуждение состоялось на черном выжженном кругу посреди леса, под деревянными столбами идолов высотой в два человеческих роста. Между столбами я лежала на каком-то возвышении, голова повернута к кругу, но лежала на животе, со связанными руками за спиной, голову чуть удавалось задирать вверх, чтобы разглядеть капище.
«Меня казнят», – обожгла сразу мысль и тошнота подступила к горлу.
Жуткая картина капища открывалась вокруг.
В центре поляны зияла огромная яма для костра, вокруг чернели скелеты людей и животных, один из людских скелетов был положен на спине с поджатыми к груди ногами. Кисти рук его уложили рядом с черепом в сторонке, на тыльной стороне он был пробит острым орудием. Рядом со скелетом лежал топор, оковка деревянной лопаты, замки, ключи, ножи, подковы и обломки посуды – все для жертвоприношений.
Скелет был скорченный, как в древних погребениях славян. Живые убивают живых, а потом боятся погребенных, – вот почему такое положение погребённых, оно указывает на стремление препятствовать их возвращению на землю. Со страха даже отрубали у убиенного обе ступни ног. Вдруг он вздумает вернуться «на своих двоих».
…Кругом в один ряд уложены были части туш коров, а по краям площадки были расположены семь коровьих черепов, лежащих на шейных основаниях и повернутых к центру. Чуть поодаль несложно было разглядеть обожжённый череп с позвонками и ребрами.
Человек в маске идола меня посадил, и я увидела лошадь… А точнее, голову и шею, но дальше не было тела животного, оно оказалось разрубленным на части.