Не место ей здесь, всё, не принадлежащее ей, от предметов до живущих. Вцепилась мёртвой хваткой в чужое крепко, сама не в силах оторвать загребущие ручонки, страшно потерять и без того тоненькую нить связи, осознавать: один лишь шаг, и порвётся. Тянулись они от сердца, паутиной нежных чувств опутанное, трепетало от осознания близости, возможности смотреть на превосходного мужчину, милого всегда, везде и со всеми. Нечто отвратительное, болотистое заполняло грудь, а она словно уменьшалась частями, сдавливала внутренности с неимоверной мощью, грозилась разорвать всё в клочья. Загадочный яд травящих чувств выжигал, опаливал пламенем, оставлял без возможности на жизнь, желания двигаться дальше. Эли мечтала остановить время, найти успокоение в моменте, забыть прошлое навсегда, лишь бы остаться с Ароном, лишь бы никогда не уходить. Однако понимала, не может позволить себе такую дерзость. Терпела пытки от самой себя, но хотя бы не его, не вынесла мучений того, кому предана всей душой.
Маленькая глупышка так глубоко ушла в самоистязания, что не заметила вошедшей служанки, взглянула испуганными глазами, когда легонько тронули за плечо. На сердце ноющая боль от тоски, вероятно, перекочевавшая на лицо, засевшая в глазах блёстками слёз. Стареющая женщина взволновано, мягко спросила, что стряслось, нужна ли помощь, не решалась переходить границы дозволенного, активно утешать, заключать в материнские ласковые объятия, и видно, что хотела. Эли отговорилась, что всё дело в грустной истории, понимая, вряд ли ей поверят, но ни на что, кроме лжи, нет права, только мерзость и осталась, истина сделает ещё хуже, под нож лягут судьбы. У неё нет власти рушить построенное по́том и кровью. Конечно, не поверили в сказки, невинные отговорки, поэтому Элиана обратилась к излюбленному приёму, которым владела почти в совершенстве — смена темы, поинтересовалась, зачем потревожили. Ничего серьёзного, просто зашла проведать гостью по просьбе лорда, напоследок служанка уточнила, надо ли что-то принести, и напомнила про приближающийся обед.
В дверном проёме на краткий миг углядела тёмный высокий силуэт, очень похожий на Арона, быть может, оно — только мастерская игра воображения разбитой страданиями девочки. Служанка же вышла, не окликнув, будто никого не было. Если он, то почему не зашёл? Почему все прошедшие дни не проявлял столь желанной и свойственной ему настойчивости? Ответ до безобразия прост и очевиден: плевать на гостью, сдерживается, чтобы не выгнать, не отослать к родителям. Да, утешал тогда в купальнях, обнял, не дал сбежать зарёванной дурёхе, случившееся — мелочь, он всё понимает, знает, так говорил. От жгучего, ужасного стыда хотелось удавиться, не выносить следующего по пятам позора. Почувствовала фантомные прикосновения к талии, казалось, вот-вот, и тёплое дыхание опалит ушко, услышит игривый бархатный голос, опьяняющий разум, подкашивающий ноги. Наивно обернулась — за спиной никого, чего и следовало ожидать. Однако всё равно неимоверно тянуло в груди камнем.
Внутри надломилась хрупкая душа, изошлась трещинами, режущей крошкой осыпалась. Эли рыдала, сотрясаясь в раскрытые ладони, дышала мокрым воздухом да звуков не издавала. Не место ей здесь, в поместье, под боком, даром, что не гнал прочь, быть может, то лишь вопрос времени. Если она услышит слова об отъезде, лишится куска себя, вырвут с мясом, бордо замарают. Противоречия терзали, грызлись между собой, задевали несчастную, по уши влюблённую глупышку, позарившуюся на чужого, но такого желанного мужа. Если бы только Арон был её. Её и ничьей более, забылись бы жена, дети, внуки, а в сердце поселилась Элиана. Однако нет, не случится чуда. И так пустила корни преступно глубоко, срасталась с местом в окружении уюта, заботы. Как бы ни умереть после разрыва? Долго раны будут кровью истекать, болью нарывать, гнилью истязать.
Неотвратимость пугающего и непременно скорого будущего никак не способствовало принятию сделанного выбора, сознание отчаянно стремилось найти хоть малюсенькую лазейку размером с ноготок, любовью гонимое, всё извелось, изнылось. Только бы сейчас выплакала все слёзы, чтоб потом ни капельки не проронить, когда скажет Арону, что пора прощаться. Слова как всегда застрянут в горле вязким сгустком в самый ответственный момент, и не вздохнуть, не пискнуть. От ласкового взгляда сердце сделает кульбит, забьётся, как ошалевшее, взмолится остаться рядом, потребует от хозяйки пересмотреть решение. Как угомонить стонущие голоса — непонятно, они всё гудели, гремели, разрывали голову на куски, проводили шумный ритуал с жертвоприношением несогласных.