— Приятно. И… и не наговаривайте на себя. Я уже говорила, что в душе вы добрый, заботливый, справедливый, очень чуткий. Не понимаю, почему вы стараетесь показать себя с худшей стороны. Все же, наоборот, всегда себя обеляют, рассказывают, какие они хорошие, замечательные, всем помогают. А вы почему-то другой.
За время монолога он не отводил глаз от распинающейся гостьи, слушал, внимал, на последней фразе едва слышно хмыкнул. Только холод заволакивал тело больше и больше, сковывал, колол сотней морозных иголок. Причины такого странного поведения любимого крутились, шебуршали в голове. Абсолютно все действия, советы, просьбы несли одну лишь пользу и заботу. Делился мудростью, направлял наставником. Постоянно утешал, возился, как с маленькой, никогда не кричал, пусть пару раз поступал больно развязно, тем самым доводил до слёз. Калечил измученную переживаниями душу, но такие мелочи быстро прощались, терялись в тёмных закаулках. Быть может, Арон напирал, перегибал из-за собственных страхов? Страшился привязанностей, которые потом приходилось вырывать вместе с кусками сердца, от того не подпускал близко и отталкивал. Вновь тоска оплела сомневающуюся от мысли: ему одиноко. Элиана хотела подарить всю свою любовь, вымести из души всю боль, а получалось иначе. Хозяин обволакивал чувственной патокой, лечил разодранную ураганом маленькую леди, упорно липнущую к нему.
— М… — протянул Арон. — Мне так нравится узнавать, как же меня видят другие. Единственное, в ваших словах есть одно противоречие. Для вас я воплощение доброго героя. Но всё же вы порой злитесь на меня и говорите, какой я своенравный, вредный. Почему светлый образ ещё не разрушен?
Напоследок искривился в усмешке, а Эли поджала губы, напряжённо запыхтела, пытаясь придумать что-то удобоваримое.
— Вы же сами меня провоцируете, злите, — наконец, промямлила она, однако окончить не успела.
— Значит, снова я вредничаю, — и довольно усмехнулся, что не различишь в голосе былого коварства. А прожигающий взгляд скользил по приоткрытым тяжёлым дыханием губам, перемазанным смущением щекам, невинным тёмным глазкам, чтобы переплестись. — Странная вы, милая Леттит, другая бы давно на вашем месте сбежала к любимому насладиться последними мгновениями счастливой жизни. А вы всё терпите меня. Почему?
— Тут легко объяснить! Я хочу убить чувства в зародыше, иначе потом больнее будет. Да, что вы смеётесь? Я же ничего такого не сказала! — возмутилась уже полностью пунцовая Элиана, снова упустив идеальный шанс признания в любви. — А ещё вы очень интересная личность, мне нравится проводить с вами время, слушать ваши истории.
— Это было пафосно. Вот как, я интересный… Приятно-приятно. И всё же не жалко себя, расставаться с счастьем, да и в угоду чему?
Эли не спешила отвечать, ведь сказать правду — значило соврать Арону, а ложь будет невыносимым поддержанием легенды. Вновь совсем запуталась, загнала себя в западню собственного обмана без возможности спастись. Где тот лучик света в непроглядной тьме — тот сказочный спаситель? Хотелось, чтобы слова лились звонкой мелодией от сердца, достигли его слуха, а не сгнили внутри клубникой в дождливый год. Элиана чувствовала на горле удушающие невидимые клешни, кусая губы.
— От счастья так часто не плачут, Леттит. Вас что-то гнетёт, больно-больно грызёт душу, а вы думаете справиться самостоятельно, только вот что-то не получается. — Правда, приправленная проницательным взором, въелась в самое нутро.
— Вы правы. Вы, как всегда, правы. Мне тяжело говорить сейчас, но хочется продолжить. Раз уж у нас такой довольно откровенный разговор, то ответьте и вы на личный вопрос, пожалуйста, — Эли собрала рассеянные крупицы уверенности и решилась узнать, да и лорд согласился, кивнув. — Вам очень одиноко здесь одному без любимых и близких?
— И что здесь личного? Я произвожу впечатление несчастного одинокого затворника, который день ото дня чахнет в огромном доме? Нет — вот вы и ответили на вопрос. Если мне становиться скучно, я приглашаю гостей или имею наглость самому к кому-то заявиться. Ох, милая Леттит, вы видели время? Что-то мы засиделись.