Один из крепких часовых почесал голову, прищурившись на блестящий зад графа, который сверкал в свете факелов, — «Это что, какая-то королевская маскарадная вечеринка, на которую меня не пригласили?» — проворчал он, вызвав нервный смешок у своих сослуживцев.
Жанна ла Рю подошла ближе к графине с коварной улыбкой, уткнув кинжал ей в плечо, — «Моя дорогая Изабо, я надеюсь, что ваши подданные понимают, что это унизительное путешествие — только начало...» — она провела пальцем по линии подбородка Изабель, заставив ее вздрогнуть.
Графиня нервно поёжилась, прижавшись спиной к мужу. Страх тяжёлым грузом висел между ними всеми — перепуганными заключёнными и их разинувшими рты тюремщиками. Казалось, только один человек наслаждался этим хаосом, его нарисованный смех эхом разносился по двору. Ле Фу прыгал, опьянённый властью и злорадством, смакуя каждое дрожание и мольбу о пощаде.
Но в конечном итоге никто из стражников не осмелился помешать странному параду, возглавляемому печально известным шутом. Воспоминания о страшной кончине сержанта Бертрана служили суровым напоминанием, что неповиновение авторитетному убийце могло повлечь за собой суровые последствия. Поэтому они расступились, будто Красное море перед Моисеем, позволив эксцентричному ансамблю пройти без сопротивления.
Голые дворяне шли вперед, дрожали от унижения и холода, босые подошвы шлёпали по скользким от росы плитам. Позолоченные блюда нестабильно покачивались, пытаясь сохранить видимость военной выправки. Дамы обнимали руки на груди, соски напрягались на холодном ветру.
— «Моя госпожа, прикройте себя получше!» — тревожно прошептал графине барон Жоффруа II, сын погибшего в битве при Пуатье отважного Жоффруа-орифламмоносца короля Иоанна Доброго.
— «Как я скучаю по своему плащу», — пробормотал рыцарь Пьер де Куси, неловко перебирая импровизированным золотым щитом с гравировкой.
Их цель маячила впереди — огромная площадь перед собором Святого Петра и Павла в Труа. Даже в этот поздний час горстка простого народа задержалась возле его величественного фасада, ожидая рассветной мессы. Разговоры стихли, когда приблизился странный кортеж. Глаза расширились, челюсти отвисли.
По собравшейся толпе пронёсся шёпот:
— «Это правда? Графа свергли?»
— «Это что, Ле Фу возглавляет атаку, одетый в женское платье?»
— «Господи Иисусе, посмотрите на их величества, они голые как скалы! И вооружены только ножами и вилками!»
Сплетничающие соседи затихли, когда ближе приблизился авангард преступников. Родители успокаивали плачущих детей. Наступила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шарканьем ног по булыжникам.
Ле Фу внезапно разрезал ножом свою маскировку и встал на инквизиторский помост, разглядывая собравшихся горожан с усмешкой, — «Мои любимые французы, годами угнетённые королевскими пошлинами и военными поражениями, на самом деле меня зовут Жан-Поль Марсо!» — он театрально отвесил толпе низкий поклон, — «А теперь узрите, жители Труа, смотрите на эти лохматые тела, на большие груди фрейлин, на задницы дворян!» — шут триумфально провёл рукой вокруг нелепого строя голых знатных особ в центре площади, как будто предлагая заморский товар, истерически смеясь, — «Сможет ли эта фаланга 'бойцов' выстоять против крестьянского сброда, смогут ли их золотые 'щиты' отразить атаку пьяных гуляк?»
В толпе горожан раздаются вздохи и ропот изумления, когда они взирают на этот непристойный спектакль, разыгрываемый их правителями. Дети тычут пальцами и хихикают, проговаривая имя Ле Фу, но их родители стараются отвести глаза.
Седая монашка бормочет:
— «Это грех — выставлять напоказ такие вещи! За этим, должно быть, стоит сам Сатана!»
Её соседка энергично кивает:
— «Вы правы, сестра Маргарет. Возможно, это наказание за их высокомерие!»
Граф Гуго краснеет до корней своих волос, чувствуя себя неуютно под взглядами, устремленными на его старческое достоинство. Дамы нервно хихикают, прикрывая лица руками.
— «Как вы смеете насмехаться над нашим положением, негодяй?» — слабо парирует он. — «Мы повинуемся только тому чудовищу, которое угрожает нашей жизни!» — Среди простолюдинов начинают раздаваться враждебные шепоты.
— «О да, вы все повинуетесь Воле Божьей, не так ли? Ведь, конечно, сам Господь пожелал, чтобы я пришел и покарал вас за ваши грехи чревоугодия и гордыни, за ваши похотливые мысли», — Ле Фу насмешливо гогочет, спускается с помоста и нагло лапает дворянок за грудь, похлопывая их по бледным ягодицам. — «Да начнется восстание, да здравствует революция!»