— «Что за фокусы, дурачок?» — прорычал сержант Бертран. — «Ни к чему хорошему такие игры не приводят. На правильные вопросы ты будешь отвечать честными ответами!»
Пьер наклонился ближе, чтобы рассмотреть лицо и одежду:
— «Клянусь, эти цвета… Ты, наверное, шут? Теперь мне понятно, почему тебя так нелепо назвали. Но никто не нанимает такого неприлично выглядящего идиота. И зачем ты так раскрашиваешь своё лицо? Эти линии у твоих губ...»
— «В любом случае, законы Труа требуют от новичков открыто называть себя», — строго добавил Бертран. — «Если ты будешь упорствовать в этой жеманной ерунде, мы немедленно потащим тебя в темницу! Тщательно выбирай следующие слова…»
В ответ шут гримасничал, кланяясь:
— «Меня зовут Ле Фу, больше я ничего не помню, даю слово шута, ха-ха! Так вы отведёте меня уже к кому-нибудь?»
Бертран нахмурился:
— «Правдоподобная история! Выдаёт себя за шута по имени, ты только вдумайся, Пьер, Дурак! И он ничего больше не помнит. Такая чушь заслуживает только презрения».
Он резко махнул рукой Пьеру:
— «Отведите этого шута в шлюзовую будку. Может быть, плётки вместо шуток развяжут его лживый язык».
Проталкиваясь мимо, Бертран прорычал:
— «Запомни меня хорошенько, шутник, если из-за твоих шуток с городом случится какая-нибудь беда, вина целиком ляжет на твою голову! А теперь прекрати свои выходки и иди тихо…»
Стражники начали хватать его за руки, чтобы вытащить через ворота. В ответ шут изобразил уязвлённую гримасу, волочась за ними как нищий, иногда постанывая то ли от желания сбегать в кусты, чтобы помочиться, то ли в своём хитром притворстве.
Грубо волоча, стража, чьи грязные сапоги скребли по булыжникам, вталкивают его в тёмный, сырой шлюз внутри башни ворот. Вонь мочи и рвоты сразу бьёт Ле Фу в ноздри.
— «Ну, Дурак, ты хотел аудиенции», — усмехается сержант Бертран, толкая его на грязную деревянную скамейку. — «Ну вот, достаточно комфорта для такого забывчивого дурачка».
Пьер запер дверь тяжёлым деревянным брусом, оставляя шута в полумраке. В углу стояло ржавое ведро. Его новые условия проживания оставляли желать лучшего.
— «Итак, ты будешь ждать здесь, пока капитан Жан не посчитает нужным допросить тебя как следует», — холодно говорит Бертран. — «Возможно, день, пока ты охладишь пятки в колодках, излечит эти полёты фантазии. А до тех пор, поразмышляй-ка о мудрости и откровенности».
Шаги затихли на лестнице, оставив его одного среди гнетущей тишины, если не считать отдаленных городских шумов, доносящихся через бойницы высоко наверху.
***
Ле Фу смеялся, как сумасшедший, зная, что украл у сержанта нож и спрятал его в одежде. Его безумный смех эхом отражался от влажных камней, медленно растворяясь в зловещей тишине.
Через несколько мгновений раздался щелчок, и в камеру вошли капитан Жан де Рей в сопровождении угрюмых Бертрана и Пьера. Он свысока посмотрел на тощую фигуру шута, презрительно усмехнувшись.
— «Я слышал самые тревожные сообщения о твоем неподобающем поведении и отказе раскрыть истинную цель твоего пребывания здесь», — капитан нетерпеливо постучал пальцем по рукояти меча. — «Моё терпение истощается как от шутов, так и от дураков», — добавил он, грозно понизив голос.
Он повернулся, чтобы подать сигнал страже.
— «Ведите его к отцу Томассену, он сейчас как раз работает при сторожке. Возможно, святой совет проникнет в этот тупой череп», — зловеще понизил голос Жан. — «Если же нет…»
Его голос понизился ещё больше — до зловещего шёпота:
— «Я уверен, что смотрители темницы смогут убедить тебя вспомнить о своих манерах и намерениях. Мужайся, шут, твоё пребывание у нас может оказаться более длительным, чем предполагалось», — Жан резко ушёл, оставив стражников злобно ухмыляться, глядя на его лежащее в отбросах тело.
Ле Фу с наигранной улыбкой показал им руки, будто сдаваясь.
— «Ну-ну, ведите меня уже к святому отцу, мне не терпится выслушать его молитвы», — увидев его поднятые руки в знак явной капитуляции, стражники самодовольно кивнули. Пьер грубо схватил его за руку, быстро выправив шута по стойке.
— «Да ты что, так 'мы' жаждем наставлений священника, не так ли? Слишком поздно ты сожалеешь о своей дерзости», — он слегка встряхнул его.
— «Отец Томассен скоро тебя поправит, помяни моё слово», — они вывели его из камеры, маршируя вверх по винтовой лестнице, чтобы появиться в более ярком свете на стене сторожки. Там уже ждала высокая фигура в тёмных одеждах — отец Томассен, городской инквизитор.