Священник пронзил Ле Фу ледяным взглядом, его губы сжались в тонкую, строгую линию под орлиным носом и стальными серыми глазами.
— «Так это и есть та несчастная душа, которая вызывает беспокойство? Подойди, своенравное дитя, и преклони колени», — его тон не терпел вызова, когда он протянул ему костлявую руку, ожидая ответа.
— «Признай мне свои грехи и ложь, и, может быть, Божья благодать не поразит твоё злое сердце», — внезапно шут освободился от хватки охранников и сразу сделал вид, что смиренно подходит к Томассену, склоняя голову.
— «О, отче, я сильно согрешил, очень сильно!»
Томассен с опаской наблюдал за тем, как тот, опасно выскользнув из рук стражников, в почти свободной манере проковылял к нему, по-видимому, раскаиваясь.
— «Ага! Наконец-то раскаяние, а? Говори же скорее, грешник, признавайся полностью в своих грехах! Не сдерживай ничего, дабы Всемогущий не поразил тебя насмерть на месте», — он сделал шаг вперёд, крепко взял шута за подбородок, чтобы приподнять лицо, пристально изучая его нарисованные черты.
— «Эти кричащие оттенки на твоей коже… Разве это не гордость и тщеславие? Одежда тоже, слишком яркая и неподходящая для скромного просителя…» — Его дыхание пахло чесноком и вином, когда он приблизился.
— «И твои слова полны лжи и безумия! Никто в городе не знает о твоей наглой персоне, включая представителей досточтимого Графа Гуго или же прево Труа», — Обращаясь к стражникам, он приказывает: — «Принесите благословенную воду и святое масло. Очистим этот сосуд от лжи священным омовением и посмотрим, последует ли за этим чистота духа».
Ле Фу резко встаёт, выхватывая нож из одежды, и крепко берёт отца Томассена за плечо. В мгновение ока он оказывается у него за спиной, держа острое лезвие у его шеи. Лицо шута, то ли оставшееся в маске дурака, то ли преобразившееся в убийцу, бесстыдно ухмыляется в коварстве.
— «А теперь вы будете играть по моим правилам! Позвольте, я расскажу вам историю моего странного грима…»
Шок и ужас охватывают собравшихся мужчин, когда они видят, как их недавний пленник бросается вперёд, хватая отца Томассена и прижимая лезвие к его горлу. Их челюсти отвисают в недоумении от этого не спрогнозированного поступка. Охранники замирают, руки взлетают к рукоятям оружия, но они не решаются вытащить его из страха навредить ценному заложнику. Отец Томассен громко сглатывает. Сержант Бертран поднимает обе ладони в знак предостережения и тихо говорит:
— «Освободи святого человека! Не убивайте его, а то навлечёте на себя отлучение и вечное проклятие!»
Пьер настойчиво шепчет:
— «Что это за чертовщина? Как ты пробрался с ножом мимо нашей стражи?».
Священник слегка дрожит, но молчит, широко раскрыв глаза через плечо на безумную физиономию Ле Фу.
Шут лишь гогочет словно одарённый, отвечая им быстро, но расчётливо:
— «Надо получше хранить своё оружие, месье сержант. Так вот, ребятишки...»
Его рука поправляет лезвие у шеи священника. Голос приобретает таинственный оттенок:
— «В детстве мой отец, между прочим, священник, любил меня... насиловать. Однажды, готовя мясо для прихода, он сказал: ‘Почему ты грустишь, дитя моё? ’»
Его губы плюются от напряжения:
— «Но в тот момент я не стал терпеть очередное лицемерие. Я нагло выхватил из его руки тесак и вставил лезвие ему посреди рёбер. А затем, когда он, наконец, перестал шататься по нашей лачуге... Я взял белую золу из очага, разбавил её льняным маслом и накрасил своё детское личико гримом, проведя эти красные узоры по бокам губ кровью моего папаши, ха-ха-ха. Вот так и появился притворный Ле Фу!» — Закончив свою речь, он теребит тело святого отца из стороны в сторону, хитро улыбаясь.
Слушатели в ужасе отшатываются от леденящего душу рассказа, их лица бледнеют.
— «Это… это кощунство и безумие!» — хрипло бормочет священник. — «Зло хвастаться, что такое надругательство было совершено ради создания такого чудовища, как ты!»
Сержант Бертран, ошеломленный, произносит:
— «Милый и милосердный Христос… Какой зверь мог совершить такие гнусные поступки со святым представителем церкви?!»
Пьер, торопливо крестясь, восклицает:
— «Это… это существо не должно разгуливать на свободе! Схватите его, говорю я, даже если святой отец погибнет!»
Сержант мрачно кивает, готовясь к действию:
— «Тогда на три… Раз… Два…»
Однако, прежде чем они успевают завершить счет, Ле Фу перерезает горло священнику, и кровь струится по булыжному полу. Он цинично отталкивает его кричащее тело в сторону стражников и, не мешкаясь, спрыгивает вниз, кувыркаясь по крышам домов.